Субботнее утро не принесло шаббата. Дождь моросил. Семь тысяч пермяков счастливо месили грязь на зоне и вокруг. Было тепло и не все понятно, как во время революции. Когда на сцену, организованную у бывшей пилорамы, поднялся министр Килограмм, стал ясен хотя бы эпицентр.
- Мог ли двадцатый век сложиться иначе? Не знаю. Возможно, и не мог! Но мы должны помнить. Пусть это место будет предупреждением… - произнес речь министр.
После него на сцене запели-заиграли барды. Их бродило с гитарами человек двести. Все они хотели спеть или по очереди, или хотя бы все сразу. Многие барды не имели бороды. Хотя латиняне называли германцев и прочих диких славян за небритость барбарами, то есть, дикими бородачами. Типично же диким бородачом был Митя. Он стоял у распахнутых ворот гаража и, вроде как, заманивал бредущих на выставку «Этикетки». Его не сразу распознали, но все более народу Митю узнавало, подходило с вопросом:
- Можно с вами сфотографироваться?
- Нужно! – решительно отвечал Митя, посматривая кого бы зачеломкать.
- Пора тебе, как Пушкину, составлять свой список, - шучу я.
- Думаешь? – Митя спрашивает совершенно серьезно. – Но ведь это потому что митьки никого не хотят победить.
- Но хотят всех поцеловать...
Мне выделили комнату в бывшей дурке и я отнес туда гитару, чтобы та не расстроилась. Узенькая комнатка с кроватью – в окно видны внутренности фестиваля. Пробираясь по первому этажу, я расшиб голову о тюремные препоны и теперь зализываю рану на макушке. Официальное открытие «Этикеток» в гараже в два по полудню, а ЮЮ запоет в четыре.
Тело фестиваля амебообразно перекатывалось с зоны на поле, где со сцены лились разные самодеятельные райские, но местами и адские звуки. Под моросящим теплым дождем все шатались в поисках впечатлений. По соседству с моей обителью Сергей Адамович и Адам Михник дискутировали с собравшимися на тему «Война и мир» и быстро отшивали малограмотные вопросы тех, кто пытался вывести их на чистую воду.
Пора было идти, и я пошел с гитарой. В гараже все так же сыро, но колки моего «Ибанеса» купленного пятнадцать лет назад в Мичигане, удержали струны в правильных пределах ми-си-соль-ре-ля-ми. Митя продолжал фотографироваться со всяким желающим, а некоторых принуждал к миру силой. В гараже толпились пермяки – пришлось их вытеснить, объяснив, что сейчас начнем по-настоящему. Зрители встали стеной. Я решил использовать сам гараж как гитарную деку, и физическая идея оказалась верной. Недаром, я в школе возглавлял Ученическое Научное Общество. Звук ударялся в толпу, отскакивал в гараж и вылетал назад, создавая естественную реверберацию и усиливаясь. В начале нашего шоу-бизнеса Митя произнес с дюжину мирных, добрых, народных и жалостливых фраз о том, как митьки всех любят, и митьков за это тоже любят народы разных рас, и китайцы, и сардинцы, что на древнем северном языке все мирные переговоры назывались митькатами, от этого, мол, и слово митинг... На подготовленную толпу со стихотворением про этикетки напал Всеволод Емелин. Он стал ходить пассионарно туда-сюда. Белки увеличившихся глаз и белые зубы делали его ужасно красивым. Недаром в Питере на алкоголика запали все наши богемные разведенки и брошенки одиозной репутации.
- Великой Родины сыны,
Мы путешествовали редко!
Я географию страны
Учил по винным этикеткам!
- Да! – кричала толпа, но более всего женщины. – Да!
- Лишь край граненого стакана!!
Моих сухих коснется уст!!!
От Бреста и до Магадана!!!!
Я вспомню Родину на вкус!!!!...
- Да-да-да!!! Еще, еще!!!!– кричала толпа, и Емелин продолжал давать стих.
Многие женщины средних лет уже приближались к моменту наивысшего блаженства. В его тексте лилось вино, возрождая в памяти сладкие миги минувших наслаждений. Вдохновенно отдекламировав, Емелин убежал, и только спринт спас поэта от эксцессов.
После Емелина гипертоник Сапега снял напряжение стихотворением о том, как он после пьянки пришел домой и жена его не узнала.
Настал и мой через. Годы не только берут, но и дают свое. Пробуя пермяков на музыкальные приязни, я исполнил народный «Окрасился месяц багрянцем» в стиле «Отель Калифорния» и понял, что все покатилось по правильной дороге. Затем социальный блюз-частушка с припевом, оканчивающимся точной строчкой: «Капитализм – говно!» Пермяки согласились с моим нео-марксизмом, так же, как и с призывом станцевать что-нибудь вертлявое под рок-н-ролл «Дура». Многие скользили, падали в грязь, но большинство удержалось. В конце настал черед коронного «Паруса» на слова Лермонтова. Выступление получилось эклектичным, дружелюбным, успешным и несомненно жалостливым. Народ аплодировал, отдавая дань мастерству звукоизвлечения, точностью вокализа и богатству обертонов.
Продолжение тут
- Предыдущая глава
- Спасибо, что дочитали до конца! Если тебе, читатель, нравится, жми палец вверх, делись с друзьями и подписывайся на мой канал!