Я три раза вынужденно посетила это учреждение и до сих пор считаю, что побывала в аду.
Первого сына носила очень тяжело, был страшный токсикоз до трёх месяцев, все запахи, даже чистой воды, вызывали отвращение и рвотный рефлекс, духи "Красная Москва" - это было страшное наказание, казалось, ими пропитан воздух. Утром и вечером - испытание рейсовым автобусом, в нём ехали люди, источающие "Красную Москву", перегар, сигаретный дух, запах конского пота или чеснока. Я стояла всегда возле входа, уткнув нос в щёлочку в двери, дышала ртом и боялась свалиться в обморок.
Через три месяца токсикоз практически прошёл, осталась только непереносимость табачного дыма на всю жизнь и отвращение к запаху шоколада.
Дотаскала я своё огромное пузо почти до родов. Чувствовала свою беспомощность и ненужность никому в мире, особенно врачам. Они смотрели сквозь меня, а перед родами доктор, который меня вёл, решил, что с моим гипертонусом мне срочно в стационар вызывать роды, а то как бы чего не вышло. Хотя я пыталась его убедить, что рожать мне ещё рано. Но кто ж меня там тогда слушал? Выхода не было, надо так надо, я пришла в приёмный покой сдаваться, как пленный в концлагерь. Положили в огромную палату с тучей беременных на сносях, многие перехаживали сроки и им ставили горячие уколы внутривенно. Перехаживали те беременные, которых перед родами пичкали всякими препаратами, приходил их срок рожать, а родовой процесс не начинался, что только им ни делали, в том числе и эти горячие уколы, потом на родах из них выдавливали полотенцами младенцев. А я родила сама, быстро и качественно. Они мне завидовали. Ставила уколы внутривенно старшая медсестра Петровна, странная женщина, путавшая назначения, про которую говорили, что она немного не в себе. Пришёл день и она меня испытала на прочность, быстро ввела мне препарат и я очнулась уже на кровати, надо мной склонялось перепуганное лицо Петровны.
Нифига себе, подумала я, так и на тот свет отправят, уйду я отсюда. О чём и сообщила соседкам по палате. Те отговаривали: Боря будет ругаться, не уходи. Боря - врач гинеколог, который вёл палату. Но я ушла. Меня в этой больнице никто не мог удержать. Я ушла домой дохаживать до срока.
Врачам мой уход сильно не понравился и они решили меня наказать, чтоб другим неповадно было выходить из-под их контроля. Как мне передали, Боря сказал: пусть не приходит рожать. Я и не приходила, ходила, поддерживала свой живот руками, 26 апреля с наслаждением копала у мамы грядки в огороде и что-то сеяла.
Покопала, моему животу лопатотерапия пришлась как нельзя лучше и мой первенец решил: пора выходить в люди. Он родился 27 апреля. А как ехать в больницу, если мне прямым текстом сказали: рожать пусть не приходит? Ну, думаю, буду дома рожать, выхода нет. Дома никого, мама на работе, муж на работе, одна младшая сестра рядом. Послала её к соседке тёте Лиде, пусть, говорю, придёт роды у меня принимать, она ж 10 детей родила. Всё знает.
Сестра сбегала к соседке, та пришла и отговорила меня рожать дома: я боюсь, детка, - сказала тётя Лида, - я сама всех в больнице рожала, дома опасно рожать, вдруг что не так пойдёт.
- Ладно, вызывайте Скорую - решила я. Рожать надо, хоть мне и запретили.
В приёмном покое забрали всю мою одежду и выдали куцый, заношенный, стираный - перестираный, не смыкающийся на глобусе моего живота халат, коротенький, едва прикрывающий попу. Откуда они его взяли, не знаю. Наверно, для меня берегли, чтоб неповадно было из их больницы убегать без разрешения. И рубаху дали, громадное до пят жёсткое грубое рубище, в рыжих пятнах, мятую, скомканную, как из задницы вытащенную. Думаю, этой рубахой ещё наши бабушки до революции пользовались, судя по всему. Ну что поделаешь, накинуть на голое тело что-то надо, раз другого не дают.
Напялила рубище, разлетайку, с трудом подпоясалась коротенькой верёвочкой пояска и пошла куда послали. Дежурил Боря. Злобно на меня поглядывал. Я ж посмела не подчиниться ему, королю всея городской гинекологии. Посмотрел рукой в грубой жёсткой пелёнке: раскрытие малое. Зеркалом посмотреть было нельзя, только пелёнкой, чтобы жизнь мёдом роженице не казалась. И ушёл. Я лежу, как приказали, жду, что будет дальше. Схватки терплю, стыдно кричать, да и что зря народ баламутить, боль моя, вот сама и должна терпеть её в одиночку.
Боря ещё раз залез рукой в той же пелёнке: недостаточное раскрытие. Снова ушел. А у меня уже потуги, меня уже дугой скрутило, всем пофиг, что меня как бельё выкручивает. Все заняты, я одна в предродовой. А мне человечка надо родить, надо что-то делать и я подала голос: люди, я рожаю. Пришёл снова Боря, глянул, раскрытие малое: в родильный. Иду, вся перекорёженная. Пытаюсь вскарабкаться на их адский агрегат с белыми ухватами для ног, кричат: не садись на задницу, на голову ребёнку садишься. - Да как залезть сюда, суки? - сильно хотелось их спросить. Одна рука с капельницей, тело потуги скрючивают. Как-то боком взгромоздилась, они схватили мои ноги, чтобы вставить в эти белые хваталки, а ноги у меня короткие, еле дотянули до фиксаторов.
И я стала рожать. Я их разочаровала, я не кричала, не дёргалась, дышала и тужилась, или не тужилась, как приказывали. Я не давала им повод наорать на меня, как на других рожениц, одну их которых Боря даже тапкой по лицу огрел, чтоб слушала и выполняла команды. А им хотелось, судя по их недобрым лицам.
А я рожала и думала: всё, мне конец, я больше не могу терпеть эту адскую боль и нет сил рожать. Но слава потугам, они пришли вовремя в очередной раз, скрутили меня с нечеловеческой силой и вытолкнули моего сынишку на свет божий.
- Всё кончилось, - поняла я и отключилась непонятно куда. Меня не стало в этом жестоком, холодном и равнодушном мире. Очнулась через какое-то время, очки в каплях воды, вся в каплях воды, как будто дождь на меня пролился с потолка родзала, на животе лёд, холодина как в преисподней. Что произошло, не знаю, рядом рожала женщина и она потом рассказала: "тебя они спрашивали о чём-то, ты отвечала и вдруг на полуслове раз и отключилась. Сознание потеряла. тебя водой обрызгали, бегали вокруг, суетились, а ты не подаёшь признаков жизни."
- Не знаю, что там за вода была, в аду святой не бывает, но какая-то животворящая, видимо. Оживила она меня.
У меня была большая потеря крови. И давление. Нервное. - У меня разрывы внутренние от быстрых родов, зашивал Боря без какой бы то ни было анестезии, боль была пострашнее родовой, чтобы не кричать, я закусила зубами свои пальцы. назавтра они были как брёвнышки распухшие и искусанные. Никто нас не жалел. Жалость у врачей была не в моде. Всё по-живому, хоть зашить после родов, хоть аборт сделать.
- Малокровие от потери крови - дали таблетки железа, на следующий день все передние верхние зубы почернели и впоследствии разрушились.
- Прошло 44 года с моих первых родов, потом были ещё двое. Рожала я сама, выживала сама, благодарности к врачам и персоналу нет, не за что их благодарить. Мы корову держали и корова у меня рожала много раз и я хотела бы, чтобы врачи относились ко мне так, как я к своей корове: с любовью, заботой, профессионально, уверенно и ласково. Чтобы смотрели на меня так, как я на свою дорогую рожающую корову.
- Но нет, холодные взгляды, холодные слова, неприязнь в каждом движении и жесте. Чувствуешь себя не роженицей, а зэчкой в тюремном бараке, окружённой надзирателями.
- Помнится брезгливое отношение персонала к тебе как к бродячей шелудивой собаке, что путается под ногами и портит настроение своим беспомощным видом. Не было бы этой собаки и у них было бы хорошее настроение.
- Ад он и есть ад, даже если на нём написано Роддом, если в нём нет добрых людей.
- Хотя добрые в этом аду бывали, старшее поколение рожениц помнит Виктора Павловича, это был ангел во плоти в адском учреждении. Беременные мечтали попасть в его добрые руки. Одна женщина родила и съехала с катушек, сдвиг по фазе от боли получился, так она сидела днями возле лестницы и ждала, пока Виктор Павлович появится, чтобы сказать ему, как она его боготворит. Потом её увезли лечить куда-то. Была акушерка Раиса Ивановна, добрейшая душа, профессионал высшей категории, была акушерочка Тамарочка, добренькая черноглазая красавица, ласково относившаяся к роженицам и беременным. Остальные - люди ада.
- Помнится, как Боря орал на обходе на рожениц, брызжа слюной: что вы затыкаете себя, как бочки затычками? А что можно было сделать с корявыми страшными подкладными пелёнками, жёсткими как б/ушный брезент, если не сложить и не подложить куда надо, чтобы не натекло нигде и чтобы можно было с этой конструкцией благополучно пройти туда и обратно, не выронив по пути и не получив очередных трендюлей от санитарки? Тогда не было современных наборов рожениц со всеми атрибутами, нежнейшими стерильными разовыми прокладками и для низа, и для верха. С разовыми трусиками, послеродовыми бюстгальтерами, не позволяющими набухшей молоком груди отвисать до колен с постоянным ручьём молока по телу. Со своими домашними нежными рубашечками и халатиками, которые теперешние роженицы приносят с собой из дома. У нас тогда ничего не было, были казённые рубахи, от протекающего молока становящиеся коробом, были эти "брезентовые" подкладные пелёнки, были халаты, как из чёртовой задницы вытащенные. Помню как на очередном обходе Боря выхватил подкладную у только что родившей женщины, заорал как обычно и кинул через всю палату к двери эту тряпку в кровавых пятнах. Тряпка летела над нами, я и сейчас её вижу, как красное знамя в полёте.
- Этой роженице потом студенты на практике сделали внутривенный укол под кожу и у неё началось нагноение и её перевели в карантин.
- Я гипертоник, у меня от стресса давление поднимается, а медсестра на меня орёт: "нажрутся в своих Чернятичах самогонки, а потом у них давление!" А я не из Чернятич и не пью ничего крепче родниковой воды.
- Боря потом уехал на свою историческую родину в Израиль, работает там, хорошо зарабатывает, приезжает погостить к старым друзьям и жалуется: всё хорошо, только поговорить там не с кем и выпить тоже.
- Современные роддома изменились внешне, но остались в большинстве своём тем же адом. Даже платные, даже нашпигованные аппаратурой, а роды - как и раньше - прогулка по канату над пропастью, если ангел Хранитель не оплошает - всё будет хорошо.
Три раза побывать в аду и выйти оттуда живой и невредимой - это счастье и за это счастье я говорю спасибо судьбе.
