Глава 19
Марфа даже к матери не зашла.
— Теперь у меня одна дорога,— сказала Ивге, выходя из сарая. Снег повалил такой густой, что на улице уже ничего не было видно.— Пойду к партизанам.
— Разве это женское дело? Я вон своему сыну, а он у меня крепкий, говорила: «Коли уж так тяжко, иди туда, куда и люди». Сейчас он в армии у красных. Сколько раз спрашивали: «Где Роман?» — «А бог его знает, каким ветрам его унесло». Передавал как-то: «Не горюйте, мама, покончим с генералами, тогда примемся за кулаков». А ты... Ты ведь женщина... В лесу одни мужики...
— Зато свои мужики, тетя. А эти бугаи, извините, разорвут, как волки... Лучше уйти к своим. Может, еще и помогу чем-нибудь. Прощайте.
— Да бог его знает. Вот сюда иди, мимо ольховой рощи. Подожди, я хоть харчей дам.
Сняла с икон рушник, завернула в него буханку хлеба — и на двор. Сунула так, что Марфа чуть не упала.
— За лапкалевскими лугами держись чернотала, теперь уже подмерзло, и Налисни обойдешь стороной. Да не выходи на дорогу...
«Боже, молодица — огонь, и такая ее доля. Как мужику, приходится идти в партизаны... Уходят люди, не могут терпеть. Господи, помоги им в добром деле»,— думала Ивга, стоя у плетня.
Воздух дрожал от тяжелых ударов колоколов, сзывавших васютиицев к вечерне. Женщины шли близко к плетням, шепотом передавали друг другу весть о том, что тетку Ивгу, больную Куприяниху и еще трех комбедовок арестовал пристав. Допрашивают, избивая нагайками, куда делась сагитированная большевиком Данилом Марфа, которая выходила раненого Михаила.
А кто знает, кто видел, куда подалась вдова? Может, в реке в прорубь попала? Казаки ведь сами гонялись за нею по огородам, а теперь невинных людей избивают нагайками.
Ивга сделала удивленное лицо, когда к ней во двор при-ехали казаки спрашивать о Марфе. Искала вместе с ними, водила в сарай, все «не могла поверить», чтобы у нее пря-талась эта «языкастая» Марфа. А они угрожали расстрелять Ивгу, если не скажет им, куда исчезла молодица.
Тяжелая тоска залегла над побережьем, гнала встревоженных людей в церковь. По привычке молились за всех, кого вспоминал услужливый батюшка: и за царя Николая, и за гетмана Скоропадского, и за «христолюбивое воинство», что «мечом кары божьей попра крамолу иудействующую». Кто-то придумывал эти молитвы упорно внедряя их в церкви, а васютинские священники старательно читали их на непонятном для людей старославянском языке с «коленопреклонением».
Звонили надоевшие колокола, сзывая к вечерне. Всхлипывали и шепотом разговаривали женщины, запертые в холодной у пристава. На полу на соломе умирала больная Куприяниха, мать Данила. А Одарка вот уже несколько дней лежит дома, больная, почти без сознания. На дворе сереет вечерний полумрак.
Врача к Одарке никто не прислал. Лечит ее фельдшер- самоучка Сильвестрович, растирает всю свекольным ква-сом, а распухшие ноги — керосином и солью.
Полусонную Одарку разбудил приглушенный говор. Наконец пришла в себя. Лежала на постели возле печи бледная, словно восковая. Впервые в этот день узнала отца, который сидел к ней боком на крайней скамье.
«А кто ж второй, такой властный?» Она не ошиблась — напротив отца стоял коренастый Данило, а у двери... Марфа.
— Нет, Южим Филиппович, выпускать вас одного из хаты сейчас нельзя. Никто не собирается вас оскорблять, но пулемет — вещь военная, зачем он вам? Вы только скажите, где спрятан пулемет и патроны, и тогда я оставлю вас в покое,— сквозь сон слышит Одарка.
— Да что же это такое, ради белого дня? Шарапа доверил мне, а ты хочешь, чтобы я отдал его. Где это видано? Заставлять человека ломать слово? Если мне доверили, так
что же я, не хозяином своего слова должен стать, как ты думаешь?— горячился Пудря.
— Где ваш пулемет, спрашиваю?— Данило близко подо-шел к Южиму Пудре, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за плечи и не потрясти.
— Вот ты, Данило, какой? Пристал: дай ему пулемет! А куда мне душу свою девать, а? Кто я такой? Ты революционер, Шарапа крестьянин, а кто же я, что должен отдать тебе этот пулемет, ради белого дня? О боже, куда мне податься? Пропал я.
— К людям,— посоветовал Данило.—Шарапа — кулак, враг крестьян, а вы, Южим Филиппович, среднего достатка трудящийся. Вот вам и вся премудрость. Где пулемет?-
Жажда мести кому-то за жену, за дочь толкала Пудрю покориться Данилу. Слова звучали так убедительно — «среднего достатка трудящийся»... Да и куда же ему?.. Он догадывался, что это партизаны готовили «подарок» приставу. Если бы действительно это было так. А коль снова война, перевороты, контрибуции?
— Вы деретесь, а у нас чубы трещат, вот оно что, Данило Куприянович. Требуешь пулемет — бери его, проклятого, ради белого дня. Тебе то неведомо, что за пулемет я отвечаю головой, жизнью...
— Никто вас и пальцем не тронет. Скажите — насильно взяли.
— Да, такой поверит. Ты бы видел, как вели твоего отца с привязанными к винтовке руками, ни за что ни про что погубили человека. А что же мне будет — пулемет отдал в руки большевикам.
На лежанке приподнялась на локте больная Одарка. Тяжело передохнула, со всхлипом.
— Под телегой возьми, что в калиновых кустах,— прошептала воспаленными губами.
— О господи, видь мою невиновность! Одарка, что ты делаешь? Они теперь и гнездо наше уничтожат... — Пудря, словно ужаленный, вскочил и снова сел, закрыв руками лицо. Он страдал, потому что не находил выхода своим тревожным мыслям. Пусть берут этот проклятый пулемет. Даже очень хорошо, что против Тристана его направят, отомстят ему за все крестьянские обиды. Но пускай снимут с него и тяжесть обвинения за связь с Андреем Шарапой, и с теми, с кем блуждал по лесным дебрям.
Южим упал на скамью, зарыдал. Заплаканными глазами смотрел на больную. Она шептала что-то пересохшими губами