У классика американской литературы 19 века Эдгара Аллана По в одном из рассказов есть такие строки:
Вовек ни одна дева не сравнилась бы с нею красотою лица. <...> И все же черты ее не имели той правильности, которою классические усилия язычников приучили нас безрассудно восхищаться. "Нет утонченной красоты, - справедливо подмечает Бэкон, лорд Верулам, говоря обо всех формах и genera [Родах (лат.)] прекрасного, - без некой необычности в пропорциях". Все же, хоть я и видел, что черты Лигейи лишены были классической правильности, хоть и понимал, что красота ее была воистину "утонченная" и чувствовал, что в ней заключается некая "необычность", но тщетно пытался я найти эту неправильность и определить, что же, по-моему, в ней "странно". Я взирал на очертания высокого бледного лба - он был безукоризнен - о, сколь же холодно это слово, ежели говоришь о столь божественном величии! - цветом соперничал с чистейшей слоновой костью, широкий и властно покойный, мягко выпуклый выше висков; а там - черные, как вороново крыло, роскошно густые, в ярких бликах, естественно вьющиеся кудри <...> Я любовался прелестными устами. <...> великолепный изгиб короткой верхней губы, нежная, сладострастная дремота нижней, лукавые ямочки, красноречивый цвет, зубы, что отражали с почти пугающей яркостью каждый луч небесного света, попадавший на них при ее безмятежной, но ликующе лучезарной улыбке. Я рассматривал форму ее подбородка и здесь также обнаруживал широту, лишенную грубости, нежность и величие, полноту и одухотворенность <...> И тогда я заглядывал в огромные глаза Лигейи.
Античность не дала нам идеала глаз. Быть может, именно в глазах моей подруги и заключалась тайна, о которой говорит лорд Верулам. Сколько я помню, они были намного больше обыкновенных человеческих глаз. Негою они превосходили и самые исполненные неги газельи глаза у племени в долине Нурджахада. Но лишь изредка - в пору крайнего волнения - эта особенность делалась у Лигейи слегка заметной. И в такие мгновения красота ее - быть может, это лишь представлялось моему разгоряченному воображению - красота ее делалась красотою существ, живущих над землею или вне земли, <...> Зрачки ее были ослепительно черны, и осеняли их смоляные ресницы огромной длины. Брови, чуть неправильные по рисунку, были того же цвета. Однако "странность", которую я обнаруживал в глазах ее, по природе своей не была обусловлена их формой, цветом или блеском и должна, в конце концов, быть отнесена к их выражению.
<...> Среди многочисленных непостижимых аномалий, которыми занимается наука о разуме, нет ничего более волнующего и вселяющего беспокойство, нежели тот факт - по-моему, не замеченный учеными, - что при наших попытках воскресить в памяти что-либо давно забытое, мы часто оказываемся на самой грани припоминания, но так и не можем окончательно вспомнить. Подобным образом как часто в моем пристальном изучении взора Лигейи чувствовал я, что близится полное понимание сути его выражения - чувствовал, что близится - вот-вот я пойму его - и наконец совершенно уходит! И <...> я обнаруживал в самых обыденных предметах аналогии этому выражению. Я хочу сказать, что, после того как красота Лигейи воцарилась в душе моей, словно в алтаре, многое в материальном мире внушало мне то же, что я ощущал вокруг и внутри себя при взоре ее огромных лучистых очей. И все же я не мог ни определить это ощущение, ни подвергнуть его разбору, ни даже внимательно проследить за ним. Я узнавал его, повторяю, глядя на буйно растущую лозу, наблюдая за мотыльком, за бабочкой, за хризалидой, за стремительным водным потоком. Я чувствовал его при виде океана или при падении метеора. Я чувствовал его во взорах людей, доживших до необычно преклонных лет. И есть в небесах две-три звезды (в особенности одна, звезда шестой величины, двойная и переменная, видная около большой звезды в созвездии Лиры), рассматривая которые в телескоп, я испытывал это же чувство. Оно переполняло меня при звуках некоторых струнных инструментов и нередко - при чтении некоторых мест в книгах. Среди других многочисленных примеров я отлично помню нечто в книге Джозефа Гленвилла, что (быть может, лишь удивительностью своей - кто скажет?) неизменно внушало мне это же чувство: «И в этом – воля, не ведающая смерти. Кто постигнет тайны воли во всей мощи ее? Ибо Бог есть ни что иное, как воля величайшая, проникающая все сущее самой природой своего предназначения. Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей».
Эдгар Аллан По "Лигейя"
И далее следуя ассоциациям с выражением взгляда подруги героя рассказа, автор приходит к мысли о бессмертии, не только в философском, но фактическом натуральном смысле.
Это и подтверждает затем сюжет. В этом собственно, и состоит смысл рассказа - красота - выражение вечности, а вечность, где красота, выраженная в чем вечно ускользающем - это и есть бессмертие.
Так что же представляет собой эта странность, неправильность, необычность? Автор уходит в ассоциации для того, чтобы определить то вечно ускользающее чувство, которое рождается при взгляде в глаза его подруги. И в конце концов поиски ответа приходят к отрывку из философского сочинения о бессмертии, о воле к бессмертию, которая и есть бессмертие.
Но что такое все странность во взгляде женщины? Что такое эта неправильность? В чем конкретно она выражена? В наш прагматичный век все стремится к конкретике и систематизации и ясности.
Первое, что приходит на ум - это цвет глаз. Синие глаза - это ведь необычно?
Но нет, несмотря на это, кроме правильной формы лица, вообще пропорций, здесь пожалуй ничего необычного нет...
А вот во взгляде Эванджелин Лилли, актрисе, сыгравшей в сериале "Остаться в живых" хотя зеленоглазой, но по цвету или переливчатости явно обнаруживается то самое, ускользающее...
Второе, наверно, это небольшой разброс между зрачками, который при определенном освещении дает опять же странный, ускользающий эффект: ты как бы хочешь вникнуть в ее мысли, понять о чем она думает, но она как бы смотрит сквозь тебя и поэтому невозможно ничего понять. И даже улыбка не о чем не говорит. А это уже лазейка в бессознательное.
Во взгляде не двусмысленность, в нем нечто, находящееся за смыслом, как когда то в одной песне Гребенщикова - "жемчужная коза, тростник и лоза, мы не помним предела, мы вышли "за"..."
Вообще любовь (и вечность), как таковая, это стремление понять, но невозможность понять, погоня за ускользающим нечто. Тут скрыта и тайна духовности и психики. Поэтому любовь часто похожа на умопомрачение и тот, кто поддался этому чувству становится весьма и весьма неадекватен.
Есть и более прозаические вещи, которые, тем не менее, подчеркивают ту же особенность. Мелкая деталь, мелкий изъян, который не заметил в своей подруге герой рассказа, но даже замеченный и "зафиксированный", он ничего не изменит - при общей безупречности он может породить тот же эффект ускользания. У меня например одно время была девушка, у которой над правой бровью была как бы щербинка или оспинка или шрамчик, видимо, след неудачных детских игр. И при общей гармонии - рыжеватые волосы и очень белая кожа, задумчивый взгляд, это давало эффект того самого ускользания...
Есть категория молодых француженок, которые совмещают в своем облике одновременно скромность до невинности с развратностью до неприличия.
Взгляд, он же мысль, путается как тот философский осел между двумя охапками сена, хочется остановиться на чем то одном, определенном, каждый объект, даже одушевленный должен быть определен... Но ведь это невозможно, поэтому и возникает это пограничное состояние, которое выводит за грань ментального понимания, а иногда и за грань рассудка...
Есть всякие нарушения нарушения симметрии, которые глаз не в силах различить, хотя мозг, а видим мы все таки мозгом, а не глазами, догадывается в чем дело...
А есть более поэтические и как бы плавные, ущерб-совершенство, ущерб-совершенство - говорят можно бесконечно смотреть на бегущую воду, горящий огонь или небо, чистое или облака в небе.
В конечно счете все-таки совершенство - но не застывшее, абсолютное, оно постоянно теряется и возрождается, это происходит одновременно - именно поэтому оно и притягивает взгляд.
Оптическая иллюзия тоже может служить хорошим примером:
В конце концов что такое жизнь? Это движение рост, надлом, а в совершенстве нет жизни, нет роста - это ступор, но изъян в совершенстве движет жизнь и делает ее бесконечной. Именно изъян делает совершенство абсолютным за счет того, что ставит преграду рациональному разуму
Вот здесь жизнь и встречается с бессмертием, о котором писал Эдгар Аллан По, великий американский романтик в своем рассказе "Лигейя"...