И я когда-то жил в городе, где на домах росли статуи, где по улицам с криком «растли! растли!» бегал местный философ, тряся бородкой, и бесконечная набережная делала жизнь короткой. Теперь там садится солнце, кариатид слепя. Но тех, кто любили меня больше самих себя, больше нету в живых. Утратив контакт с объектом преследования, собаки принюхиваются к объедкам, и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат; голоса в отдалении, выкрики типа «гад! уйди!» на чужом наречьи. Но нет ничего понятней. И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней сильно сверкает, зрачок слезя. Человек, дожив до того момента, когда нельзя его больше любить, брезгуя плыть противу бешеного теченья, прячется в перспективу. Иосиф Бродский 1985
И я когда-то жил в городе, где на домах
росли
статуи, где по улицам с криком «растли!
растли!»
бегал местный философ, тряся бородкой,
и бесконечная набережная делала жизнь
короткой.
Теперь там садится солнце, кариатид
слепя.
Но тех, кто любили меня больше самих
себя,
больше нету в живых. Утратив контакт с
объектом
преследования, собаки принюхиваются к
объедкам,
и в этом их сходство с памятью, с
жизнью вещей. Закат;
голоса в отдалении, выкрики типа «гад!
уйди!» на чужом наречьи. Но нет ничего
понятней.
И лучшая в мире лагуна с золотой
голубятней
сильно сверкает, зрачок слезя.
Человек, дожив до того момента, когда
нельзя
его больше любить, брезгуя плыть
противу
бешеного теченья, прячется в
перспективу.
Иосиф Бродский
1985