НОВОЕ О НЕИЗВЕСТНОМ
Думаю, все поняли, что это пародия на желтую прессу.
О неизвестном нет ни нового, ни старого. Неизвестное - неизвестно
----------------------------------------------------------------------------------------------
Волнение начинающего автора перед маститым писателем улеглось у ротмистра Дранковича только тогда, когда в номере «Трокадеро» он увидел Чехова без бороды.
- А в нем, решительно, есть что-то южное! – наблюдательно подумал жандарм. – Уж не кавказских ли кровей этот словесник? Да и гулял он с размахом…
- Чем могу? – уныло спрашивал Антон Павлович, глядя на синий мундир.
- Я вот тут, Антон Павлович, хотел показать, - засмущался, было, офицер, как вдруг его осенило: «Никакой это не Чехов. Тот из немцев, помню. А этот явно армяшка. Где-то я его встречал, подлеца. Недавно. Кто? Коба? Так и есть, Коба!»
Дранкович сразу обрел уверенность. Профессионал высокого класса. Как-никак, почти два десятка лет службы по охране порядка в государстве.
- Извольте, сударь, одеться и следовать за мной! – вежливым, но приказным и холодным тоном велел он писателю.
- Куда? Зачем? – жалостливо изумился Антон Павлович.
- В жандармское, для беседы! – еще более ледяным голосом произнес ротмистр.
Чехов не сомневался, что речь пойдет об его шалостях в одном, так сказать, доме. Он понуро повиновался и вскоре оказался в кабинете Дранковича.
Еще по дороге ротмистр выработал хитроумный план: огорошить преступника вестью, что ему, Дранковичу, давно и доподлинно известно, кто такой этот, так называемый Чехов.
- Извольте снять пенсне! – потребовал жандарм, как только кавказский разбойник уселся перед ним на стул. Затем ротмистр исподтишка глянул на извлеченную из сейфа фотографическую карточку Джугашвили, сравнивая лица заезжего москвича и беглого ссыльного. Похоже, очень похоже.
- Чем могу? – упрямо повторял Антон Павлович. - Чем могу?
- Эх, Коба, Коба! – внезапно громко и внятно произнес ротмистр, пристально глядя на собеседника. Не выдаст ли себя чем.
Однако усатый москвич никак не отреагировал на тираду Дранковича. Он даже не понимал, что означает слово «Коба». В его представлении это могла быть какая-то местность в Забайкалье, или сорт орешника, вроде кедрового. И уже, на крайний случай, писатель мог принять слово «Коба» за какой-то замысловатый жандармский жаргон.
- Вот это стойкость! – с сарказмом сказал Дранкович. – Ох, люблю революционеров, знаете ли!
- За что? – удивленно спросил Чехов, будучи в тяжелом состоянии духа и не уловив сарказма. – За что революционеров любите?
Ротмистр чуть не помрачнел сознанием.
- Ну, знаете ли! – заволновался он. – Это шутка.
И тут жандарм ясно понял, что обознался. И понял также, что московская знаменитость не догадалась, какой конфуз получился. И еще раз, глянув на лицо писателя, Дранкович профессионально почувствовал: будь этот Чехов каким-нибудь Джугашвили, так уж он не бороду бы сбрил, которая его прикрывает, а, в первую очередь, уличающие усы.
- Покорнейше прошу милости! – сказал ротмистр, повеселев и взбодрясь. – Я вас, Антон Павлович, пригласил тет-а-тет, чтобы признаться в грешках, своих слабостях.
Упоминание о слабостях и грешках еще сильнее опечалило писателя. Но ротмистр неожиданно перешел на заискивающий тон:
- Я тут, Антон Павлович, тоже не чужд словесности. Очерки пописываю о наших буднях, хотел указания ваши услышать. Очень лестно было бы-с!..
Тут уж Чехов расстроился невероятно, и не слишком умело начал врать:
- С удовольствием бы ознакомился, господин офицер. Но не могу, времени нет. Срочно отбываю на Сахалин…
- Какой Сахалин! – вскричал Дранкович. – Куда ж вы в таком-то виде? Да вас же на первой станции не опознают, схватят как какого-нибудь беглого Кобу!.. Нельзя вам ехать, дражайший Антон Павлович, честное слово!..
К счастью, писатель не обратил внимания на вновь прозвучавшее загадочное словечко. Но что ехать дальше пока не надо бы – осознал.
- Погостите у нас, какая погодка, прямо Ницца! – яростно настаивал жандарм-литератор Дранкович. – Барышни, опять же! Любят вас у нас, Антон Павлович! И почитать что, тоже найдется. Как я уже говорил, пробую перо. Вам интересно будет!
Ротмистр ловко выудил из сейфа слегка початую бутылку польского коньяка. И все было бы хорошо, да злосчастный Чехов еще при отбытии из Москвы телеграфировал губернатору Сахалина о своей поездке. И теперь отложить таковую было бы свинством и скандалом. Но изощренный жандармский ум сразу нашел решение: внедрить на Сахалин вместо Антона Павловича какого-нибудь другого писаку.
- Кого же, кого? – Чехову идея понравилась, тем более он представил радость Даши, Маши и Розалии.
- Жаль, мне невозможно, - задумался ротмистр. – Служба! А вот кто, гимназер этот, Кока Веретенский! Стихи пишет, и отец вполне почтенный.
- А справится желторотый юноша? – с тревогой спросил Чехов, попыхивая папироской.
- Наглец тот еще! – успокаивал его ротмистр, отгоняя рукой дым от папиросы. Сам он не курил. – У папаши Веретенского, знаете, какой извоз? Почти тысяча работников, все тут держит! Благодаря титаническим реформам благословенного нашего императора-освободителя!..
Слово «титаническим» далось Дранковичу не без труда. Польский коньяк был великолепен.
- Выпьем за здравие государя! – воскликнул ротмистр и, не дожидаясь реакции писателя, хватанул очередную рюмку.
Чехов от тоста поморщился слегка, но тоже выпил. Коньяк был точно великолепный.
…Еще через день, получив от писателя и ротмистра в кабинете жандармского управления инструкции и наставления, с поддельными документами на имя Антона Павловича Чехова, изготовленными вахмистром Жущей, получив от папаши кругленькую сумму и письмо к сахалинским купцам первой гильдии, на восточную окраину империи отправился довольный гимназист Кока Веретенский.
В силу природной наглости и взращенной хитрости он не только преспокойно добрался до Сахалина и очаровал там местное общество, но даже исписал огромное количество бумаги своими впечатлениями. Эти бумаги, уже вернувшись из Иркутска в Москву, получил почтой Антон Павлович Чехов. В литературном отношении записи наглого Коки никуда не годились, но материал он собрал обширный и увлекательный. Выправив неумелые гимназические строки своим гениальным пером, великий русский писатель Чехов выпустил эти заметки.
Об интереснейших эпизодах пребывания Константина Веретенского на Сахалине доктор исторических наук Баратурин надеется отыскать записи в архивах Южно-Сахалинска. Как только у него будет на это время и разрешение от властей.
Виктор Салохуллин,
научный обозреватель журнала,
кандидат физико-химических наук