Знакомство с Антоном!

С Антоном мы учились в одной группе. Я его увидел перед первым сентября, когда нашу группу собрали вместе в одной аудитории и знакомили с университетом. Я прилежно записывал все на бумажку, а Антон сидел сзади, внимательно слушал и смотрел. Найдя мой почерк достаточно понятным, а записи подробными, он попросил сфотографировать написанное для себя. Тогда никакой звоночек не прозвучал в моей голове, и я не предполагал, что скоро это станет обычной практикой, кроме тех случаев, когда он находил другие, более устраивающие его варианты.

Было в нем что-то мальчишеское, непоседливое, с непрекращающимся желанием наследить и отметиться. Пойти на сознательный конфликт, точно зная, что из любой ситуации он выкрутится и изоврется. Он думал, что способен тонко манипулировать людьми, сталкивая других, и наблюдать, насмехаясь. Получалась не очень, все было очевидно и грубовато, но он так не считал. Ему даже нравилось, когда на него возмущались за его выходки. В отличие от Эдика он в любом случае демонстративно громко смеялся двумя ровными рядами дольше положенного, вынося в конец ремарки «вот эт ты дал», «вот умора», «вот ты блин», давая понять, что подобные оказия или глупость в его краях невозможна.

Он не выносил разговоров по душам, он был чистой энергией. Сделать тысячу раз, внести миллион исправлений по ходу – это было его призванием. Он вообще не обременял себя мыслями, и потому обладал огромным самомнением. Себя он настроил таким образом, что во всех фразах девушек, что «у неё есть парень», что «она устала» или «её сердце занято», он слышал большую долю девичьего сожаления, словно отказывая, девушка хоронила очередную мечту. Вряд ли он додумался, что самый простой путь поумнеть, проходит сквозь разбитое сердце, а он всего лишь идёт галсом, наделяя противоположный пол разумом на своем длинном пути. Иногда он заваливал желающих слушать подробностями своих похождений, впрочем, соблюдая приличия, и, как правило, про тех, с кем слушатель имел ничтожный шанс случайной встречи.

Осторожность его высказываний, чтобы не прослыть болтуном, контрастировала с его тщательностью выбора объекта насмешек. Его занимали яркие и никудышные причуды людей и люди вообще. Высмеять щуплого рокера за чёрные вещи и прибитый вид, сделать это отчётливо ясным, догнав и ткнув пальцем в его спутанную голову: - вот же он, вот, я про него говорю, смотри какой! Но, к счастью, такой он был один. Все его спутники стыдились и демонстративно старались не понимать о ком идет речь.

Как-то на 4 курсе жизнь хотела ответить ему, вернуть хоть часть несправедливости, подослав ему парня, который не долго упражнялся в смирении. Тот замахнулся на Антона, после того как Антон сломал ему нос. Перед этим Антон всячески его дразнил, назвал собакой на цепи и ударил три раза. Но прежде любитель легких схваток все про него понял. Это сейчас он вспоминал об этом со смехом, а тогда было не до улыбок, ведь сразу после мерзкого хруста в носу из кабинета рядом вышел замдекана, попросил не шуметь и зашёл обратно, закрыв дверь за собой, когда первые капли крови уже долетели до бетонного пола. Вряд ли история знала таких везунчиков! Окончилось это звонком потерпевшему, где Антон явил прелестную обходительность, и все опять стало как прежде, а третьекурсник на некоторое время избавил себя от его нападок. Антон даже и не делал вид, что переживает, и еще неделю смеялся без остановки, да и потом всякий раз, когда вспоминал.

Такой человек просто не мог учиться не на отлично с помощью других! И он искренне не понимал, как можно не поступать так же. Бывало, Антон жаловался, что младший брат не пошёл по его пути и не так успешен в учёбе. Самому ему до красного диплома не хватило совсем чуть-чуть. Так вышло, что окончание учебы совпало с разрывом в отношениях и писать диплом стало некому. Впрочем, он и сам мог написать работу, его знаний могло хватить. Но жизнь сложная штука, и за пять лет она так и не дала ему шанса проявить себя.