В советское время мне довольно часто приходилось бывать на Украине. Кроме крупных городов, таких, как Киев, Харьков и Одесса, я объездил всю западную часть республики: несколько раз был во Львове, был в Ивано-Франковске и Каменец-Подольске, Стрые, Мукачево и Черновцах. И, как ни странно, нигде не встречал к себе, как к русскому, негативного отношения. Наоборот, было чувство, что в центральной части Украины все стремились быть русскими. В Киеве и Харькове редко можно было услышать, что-то еще кроме русской речи. Ну разве с особым характерным говором и отдельными украинскими словами. Некоторые люди говорили на суржике, который я понимал как- то на генетическом уровне, из-за того, что мой дед был украинцем. В памяти остались книжные магазины, заваленные лучшими книгами классиков или фантастики, которые и в Москве было сложно купить. Но когда радостно вбегаешь внутрь, то обнаруживаешь, что все они - на украинском языке. И не лень же кому-то было переводить, и не жалко советскому государству тратить деньги, что все это печатать! Спросишь: «А на русском у вас есть?». И в ответ неизменное и нерадостное: «Ну что вы, на русском нет.» Когда говорят, что в Советском Союзе была насильственная русификация и мешали украинцам быть самим собой, мне всегда вспоминаются горы никому не нужных книг в витринах домов, на которых висели названия улиц на мове.
И вот, в 1992 году, когда означенная часть СССР только-что стала незалежной и самостийной, меня опять занесло в Киев, правда проездом, и только в аэропорт. Наш Ту-134 совершал рейс из Москвы в Марсель, и садился в Киеве, чтобы забрать еще шестерых пассажиров. Такая логистика явно была наследием советской державы, когда за границу рейсов было мало, а единственный перевозчик «Аэрофлот» одним выстрелом пытались убить всех зайцев.
Украинский аэропорт показывал самостийность свежесозданного славянского государства изо всех сил. Над зданием вокзала реяли огромные жолто - блакитные знамена. Как только подкатили трап и открыли дверь, в ней сразу же показались потные лица перетянутых ремнями украинских пограничников.
- Шо, москали пожаловали? Нехай тут сидять! - сделал главный, похожий на гестаповца, хлопец политическое заявление. В стоящем на самом солнцепеке самолете с неработающими двигателями не было вентиляции. Набитые, как сардины, потные россияне, среди которых были, как водится, пожилые женщины и дети, стали проситься на свежий воздух, но страж границы был, как кремень. До взлета оставалось около часа стоянки, и в конце концов нам разрешили выйти, но не на поле аэродрома, конечно – нет. Допустить, чтобы нога москаля ступила на священную незалежную Украину было бы преступлением! Пассажиров выпустили лишь на верхнюю площадку трапа и несколько ступенек. Главный садист в форме стоял с расстегнутой кобурой в начале лестницы, а по бокам разместились два автоматчика и весело переговаривались, тыкая в нас пальцами. Конечно, поместиться на узком трапе 60 человек не могли. Люди дышали по очереди, не было толкучки, никто не лез по головам, мужчины поддерживали женщин, сильные помогали слабым. Все лучшее, что было в советском воспитании, вдруг проявилось и сплотило нас перед лицом такого соседа. И они, ждущие, наверное, слез, истерик и мольбы, а значит, возможности вдоволь покуражиться, получили только презрительные взгляды. Видя, что россиян не так-то просто поставить на колени, пограничники приумолкли и потупились.
Когда все закончилось, и шесть шумных киевлян- попутчиков сели в самолет, и он пошел на взлет, я думал, как же быстро все поменялось. Не хотел мой разум принимать это изменение, все сравнивал с недавним советским прошлым, находил десять отличий, а принять не мог. Это же не все такие, - твердил я сам себе, - почему, за что они так?
Значит сидит росточек ненависти глубоко внутри, и надо только полить националистическими речами и удобрить финансово, и вот уже она цветет пышным цветом. Я невольно примерил роль украинского хлопца на себя и вслушивался, как там мои демоны, не оживают? То-ли я плохо старался, то-ли обленились они на русском воздухе, но в душе ничего не народилось, кроме усталой грусти.