Дочь Елены Боннэр Татьяна в эксклюзивном интервью сказала, что близкие люди Андрея Дмитриевича стали заложниками его противоборства с преступным режимом
Тридцать лет назад не стало академика Андрея Дмитриевича Сахарова…
Без малого два года назад, когда исполнялось 95 лет со дня рождения Елены Боннэр, общественного деятеля, правозащитника, жены, друга и соратника Андрея Дмитриевича.
Из Бостона в Петербург приезжала дочь Елены Георгиевны Татьяна Янкелевич-Боннэр. Татьяна Ивановна приняла деятельное участие в организации вечера памяти Елены Боннэр и проведении его в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме.
Благодаря стараниям сотрудницы музея Галины Артеменко стала возможной моя личная встреча с Татьяной Ивановной. Спасибо и художественному руководителю петербургского Дома актера им. К.С. Станиславского Нелли Бродской – она предоставила нам возможность обстоятельно побеседовать и познакомила гостью с историей и интерьерами Юсуповского дворца, в котором и находится Дом актера.
Татьяна Боннэр-Янкелевич окончила факультет журналистики Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова по специальности «редактор».
В США преподавала русскую и советскую литературу и историю СССР после Второй Мировой войны в Бентли колледж. Читала лекции о правозащитном движении и об Андрее Сахарове и Елене Боннэр в американских колледжах и университетах.
Больше десяти лет проработала в Брандейском университете заместителем директора Сахаровского архива. После передачи архива в 2004-м году в Гарвардский университет, пять лет проработала там директором Программы прав человека имени Андрея Сахарова.
В настоящее время занимается организацией семинаров, симпозиумов о положении с правами человека в России, о наследии Андрея Сахарова и Елены Боннэр. Как независимый исследователь, работает с личным архивом матери.
- Татьяна Ивановна, если заглянуть в справочную литературу, узнаешь: согласно Свидетельству о рождении Елены Георгиевны, она была не Боннэр…
- Совершенно верно. При рождении мама записана как Лусик Алиханова. После ареста родителей (отчим – Геворк Алиханян, советский партийный деятель; мать – Руфь Боннэр. В.Ж.) в 1937-м, она взяла фамилию матери. И назвала себя Еленой - в честь Елены Инсаровой, героини романа Ивана Сергеевича Тургенева «Накануне». А еще год себе добавила, иначе по малолетству не могла устроиться на работу, а устраиваться надо было. Чтобы помогать бабушке, которая осталась одна с тремя внуками на руках и содержала семью на свою более чем скромную пенсию. Мама была старшей.
- Вся жизнь Елены Боннэр прошла в обстановке репрессий. В подростковом возрасте она лишилась родителей, погибли или пострадали другие близкие и дальние родственники. Это, как говорится, данность. Когда же три десятилетия спустя Елена Георгиевна начала свою правозащитную деятельность, она уже сознательно ставила себя под удар власти. И не только себя, но и своих детей. Во всяком случае, обрекала их, то есть вас с братом, на непростую жизнь. Значит, это был ее осознанный выбор.…
- Вы хотите спросить, как мама могла рисковать жизнью или благополучием детей? В нашей семье такие вопросы никогда не стояли. Все поступали, как велела совесть. O каком выборе речь?! Мама просто не могла поступать иначе. На все происходящее она реагировала органично и спонтанно – это давно установленный факт. Она не могла не подать кусок хлеба пленному немцу. Не могла не поехать в Центральный Комитет комсомола отстаивать свое право оставаться членом ленинского союза молодежи после ареста родителей, как бы потом к комсомолу ни относилась.
В 53-м году мама была студенткой Первого ленинградского медицинского института. Во время «дела врачей» ее вызвали в деканат и как профоргу курса поручили призвать студентов требовать смертной казни одному из профессоров - Василию Закусову. Закусов уже был арестован, была арестована и его жена. Закусов - выдающийся фармаколог, замечательный педагог, студенты его любили. Василий Васильевич не был еврей и, может быть, его включили в списки для того, чтобы завуалировать антисемитскую природу кампании, направленной против «безродных космополитов». На общем собрании в институте мама сказала: «Вы что, ребята, сошли с ума? Смертную казнь нашему Василию Васильевичу?!»
На следующий день приходит она в институт – сокурсники удивляются: «Ты чего пришла?! Уже вывешен приказ о твоем исключении». За таким исключением следовал арест. Секретарь декана, в высшей степени порядочная женщина, говорит: «Немедленно уезжай из города!» Это был конец февраля 53-го года. Мама собралась вместе со мной, почти трехлетней, ехать в Горький, где в ссылке находилась моя бабушка, Руфь Григорьевна. Перед самым нашим отъездом, 5 марта, стало известно о смерти Сталина. Но мама все равно уехала в Горький. Через месяц, 3 апреля, супруги Закусовы были освобождены и реабилитированы. Маму восстановили в институте, и она вернулась в Ленинград.
- У Елены Георгиевны была благородная профессия – врач-педиатр. Она приносила пользу конкретным людям. Занявшись правозащитной деятельностью, Елена Боннэр ушла из медицины…
- Она не ушла! Мама всю жизнь проработала в медицине. Участковым врачом, педиатром – и в больницах, и в поликлиниках, и в родильном доме. Преподавала в медицинском училище при Первом «меде». После переезда в Москву преподавала педиатрию и была заведующей практикой в медучилище №2 имени Клары Цеткин, теперь он называется Медицинский колледж, но по-прежнему имени Клары Цеткин. (Когда мамы не стало, у нас с братом была мысль – ходатайствовать о присвоении этому училищу имени Елены Боннэр.) Медицинским работником мама была до пенсии, она удостоилась почетного знака «Отличник здравоохранения».
На пенсию вышла не по возрасту, а как инвалид и ветеран Великой Отечественной войны. Я помню, как изумлен был Виктор Шендерович, узнав, что мама – инвалид и ветеран Великой Отечественной. Об этом в советское время умалчивали.
В советской прессе с ее миллионными тиражами Елену Боннэр шельмовали как еврейку, совратившую с праведного пути русского академика Сахарова. Маме совершенно безосновательно приписывали убийства или покушения на убийства. Утверждалось, что ее «преступления» доказаны. У мамы отказывались принимать заявления в суд, лишая ее правa на защиту от клеветы. Автором нескольких клеветнических публикаций был некто Николай Яковлев, историк, репрессированный в сталинские годы и впоследствии завербованный КГБ. Самая многотиражная его клевета была в журнале «Смена» в июле 1983 года. Мама обратилась в суд с иском «О защите чести и достоинства». К иску были приложены ее показания с автобиографией и свидетельские показания Андрея Дмитриевича. Районный народный суд Киевского района Москвы отказался принять ее заявление.
Как пишет она сама в книге о горьковской ссылке - цитирую: «Яковлев, конечно, заставил нас волноваться. Вначале - больше Андрея, потом и я заболела этим, а жить в ауре подобной литературы вредно, и не только психологически, но и физически. У Андрея в этом плане была разрядка. 14 июля 1983 года Яковлев приехал к нему - этот человек хотел то ли интервью от Сахарова, то ли еще чего, и получил - пощечину. Об этом поступке Андрей рассказывает сам в своей книге. После пощечины Андрей успокоился и был очень доволен собой. Как врач, я думаю, что этим Андрей снял стресс - и это было полезно. Как жена - восхищаюсь, хотя понимаю, что вообще подобное не соответствует натуре моего мужа».
Что же касается «благородной профессии»… Да, конечно, врач - благородная профессия, хотя как быть с врачами, оказавшимися не благородными людьми? Да, конечно, есть порядочные люди, которые по складу своего характера, в силу воспитания, а может быть, из страха или осторожности, выработанной годами жизни при советском строе, не отваживались на такие поступки, на какие решалась мама. Вы спрашиваете: «это был сознательный выбор?» Что значит «выбор»? Есть выбор, который не является выбором. Это органичное человеку, его характеру, его личности поведение. И когда мы с восхищением говорим: «Как мужественно человек поступил! Какой он сделал выбор!», он удивляется нашим словам. Потому что для него это не выбор – это совершенно естественное поведение.
- На вечере в Музее Ахматовой прозвучало, что Елена Георгиевна послужила прообразом главной героини повести Веры Пановой «Спутники», по которой Петр Фоменко снял замечательный фильм «На всю оставшуюся жизнь» - его уже больше сорока лет непременно показывают по телевизору ко Дню Победы.
- О том, что мама прототип медсестры военно-санитарного поезда, описанного в повести «Спутники», я впервые услышала одновременно с вами. Анатолий Вершик раньше мне об этом не говорил. Может быть, сам недавно узнал. Я не вижу сходства между Леной Огородниковой и мамой. Они очень разные. Разве что мамина энергичность соответствует жизненной энергии Огородниковой. Поэтому у меня есть некоторые сомнения в правоте этой версии. А с другой стороны, мама была хорошо знакома с поэтом-фронтовиком Марком Соболем. Он к ней очень тепло относился. Марк Андреевич дружил с Пановой. Может быть, он и говорил Вере Федоровне о маме и ее санитарном поезде, и это каким-то образом сказалось на персонажах повести, на характерах и биографиях. Это все, что я могу сказать, отвечая на ваш вопрос.
А вообще-то, если касаться военных лет, я всем советую прочесть ее автобиографическую книгу «Дочки-матери». Я также буду рада, если какая-то российская газета опубликует ее очерк «Бессонной ночью в канун юбилея», написанный 5 мая 1995 года. Накануне 50-летия Победы. Там о многом, очень суммировано. В основном о самоидентификации. Но и о том, как попала в военно-санитарный поезд № 122. Очерк посвящен памяти Владимира Ефремовича Дорфмана, начальника поезда, который взял маму к себе на службу, и, тем самым, может быть, спас ей жизнь.
- Татьяна Ивановна, информация о вашем папе в интернете запредельно куцая…
- Там пишут какую-то чушь! Я уже пыталась исправить, но пока изменений на сайтах не вижу.
- Я спрашивал людей, которые знали Ивана Васильевича Семенова. Все как один говорят: был очень достойный человек.
- Совершенно верно.
- Может быть, расскажете о нем хотя бы вкратце?
- Папа родился в селе Приданцы Островского уезда Псковской губернии, он младший из пяти детей в крестьянской семье. Окончил курсы военных фельдшеров, и всю войну прошел в медицинских частях. Поступил в Первый медицинский институт, где они с мамой и познакомились. Окончил институт по специальности «судебная медицина». Был довольно известным судебным экспертом. Как ученый, в своих экспертных оценках был предельно честен. После того, как они с мамой разошлись, вернулся из Москвы, где мы тогда уже жили, в Ленинград и в Первый медицинский, где он работал раньше и где его приняли с распростертыми объятиями. К концу своей профессиональной карьеры заведовал кафедрой судебной медицины. Вот вам пример его достойного поведения: в 70-е годы сотрудники КГБ стали ходить по всем, знавшим Елену Боннэр, пытаясь собрать на нее компромат. Так вот, согласно семейным преданиям (папа никогда об этом не говорил), он спустил агента КГБ с лестницы.
- Вы родились в Ленинграде?
- Да, в Оттовском институте (Институт акушерства и гинекологии Академии медицинских наук СССР, с 1988 года – имени Д.О. Отта. В.Ж.). Принимал меня профессор Мажбиц. Александр Моисеевич был отцом сокурсницы и близкой подруги моей матери Изабеллы Мажбиц. Александр Моисеевич вел мамину беременность и доказывал ей, что у нее будет мальчик. А мама настаивала: будет девочка, и оказалась права. У Елены Георгиевны и Ивана Васильевича было двое детей. Алеша родился в 56-м. Родители разошлись в 65-м. Мама и Андрей Дмитриевич познакомились в 70-м.
- Когда и по какой причине вы стали москвичами?
- В Москву мы переехали в 62-м году, после того, как мой брат тяжело и очень опасно заболел, и потребовалось сменить климат. Иначе бы он не выжил. Благо, что было где жить. У бабушки.
- На Чкалова?
- На Чкалова, теперь это – Земляной вал, как и раньше. Квартира получена моей бабушкой после реабилитации в 54-м году. Когда папа, как я уже сказала, вернулся в Ленинград, мы остались в этой квартире вчетвером: бабушка, мама, брат и я. Я вышла замуж – к нам переехал мой муж, Ефрем Янкелевич. Мама взялась строить кооператив. Вскоре после того, как мы с Ефремом переехали в кооперативную квартиру, у нас родились дети. Незадолго до нашего переезда в квартиру на Земляном валу пришел Андрей Дмитриевич.
- Когда-нибудь на Чкалова будет квартира-музей?
- Вот этого я не знаю. Боюсь, что при теперешнем раскладе в России вряд ли. Сомневаюсь, что квартиру кто-то сможет приобрести и подарить Сахаровской комиссии для создания музея. А квартира совершенно историческая, и не только потому, что там жил Сахаров, а потому, что после бабушкиной реабилитации (она была реабилитирована одной из первых) кто только у нее не живал, пока не обзавелся собственным жильем! Там последовательно перебывали, наверное, все реабилитированные, начиная с 54-го года. Достаточно назвать Ольгу Шатуновскую. Ольга Григорьевна приходила к бабушке прямо с заседаний в совершенном шоке от количества жертв и масштабе преступлений сталинских времен. В 1960-е и 1970-е годы наша квартира стала пристанищем диссидентов, отказников, правозащитников и преследуемых властями... Это мог бы быть очень важный исторический музей, но я не уверена, что он возникнет.
- Коль прозвучала фамилия Шатуновской, думаю, нужно несколько слов сказать и о ней.
- Ольга Григорьевна была осуждена по ложному доносу в 1937-м. Освобождена в 1954-м, в 1956 включена Хрущевым в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, занимавшийся вопросами реабилитации репрессированных, в 1960 году активно работала в составе, так называемой, «Комиссии Шверника», созданной Президиумом ЦК КПСС для расследования судебных процессов 30-х годов.
Продолжение следует
Автор текста – Владимир Желтов