Первый пролёт, второй пролёт, третий, четвёртый — фух, устала. Останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. Всюду тоскливые бело-зелёные коридоры, расписанные пошлыми надписями и некрасивыми граффити, одинаковые дубовые двери, и лишь одна из них выглядит иначе. Это массивная металлическая дверь, выкрашенная в грязный коричневый цвет с покосившейся табличкой, надпись на которой мне не разобрать.
Но вроде бы это как раз та, что нужна. Ух, стучу. Стук, который кажется скромным и решительным, раздаётся оглушительным звоном. Будто мои пальцы на самом деле сделаны вовсе не из мышц, костей и кожи, а из железной оболочки. Честно говоря, я удивлена и потрясена, но, кажется, всё нормально, и даже основной тест на реальность пройден: рука не прошла сквозь текстуру и даже не застряла в ней.
Со столь же громким скрипом, — где в реальности звук убавить, ау, — громадная дверь начинает распахиваться, и на пороге возникают две фигуры: одна повыше, другая пониже. Обе одеты в тёмные мантии по последним заветам уличной моды. Видны только лица и ноги в нелепых тапочках.
Я этих людей по глазам и мимическим морщинам узнаю: это они — те, кого искала: мой давний приятель Курт и его не-то-что-бы-приятная девушка, и я рада видеть обоих.
— Прелесть, мы тебя очень ждали, проходи, — тепло, сердечно произносит Курт. У него красивый, поставленный голос, такой, словно он 20 лет проработал в школе, а ведь на самом деле он всего лишь музыкант.
Делаю шаг, следую за баритоном, звучными шагами вокруг и полубесмысленным разговором, который начинает вести мой приятель — мы не виделись почти 3 года, и у него слишком много новостей, но я не могу связать их воедино, из рассказов получается каша. И эта каша словно проступает пятнами в реальности: сначала узкая прихожая похожа на советский коридорчик с шифоньером и запахом дешёвого одеколона, затем гостиная — на каморку безумного художника, развесившего в хаотичном порядке сотни картин в уродливых багетах, раскидавшего стулья из ИКЕИ по всему помещению и обозвавшего этого перфомансом, и наконец кухня подобна огромной пасти Дьявола, готовой вот-вот поглотить тебя, пока ты рассматриваешь прожилки в её уродливой коже и щербинки в смердящих зубах.
И в середине этого ужаса стоит одинокий табурет. Верно, выполняет роль языка: речевого аппарата и анализатора всех твоих вкусов. Курт указывает на него и предлагает выпить кофе, и я не смею отказать, — я даже не сомневаюсь: всё происходящее отлично, чудесно, вполне нормально. В конце концов, так артист и художница жить и должны, — и подружка мне подмигивает, словно читая мои мысли.
— Прелесть, я знаю, ты всегда любила странные истории, — вдруг спрашивает приятель, гремя кружками у раковины, похожей на коренной зуб, избитый кариесом.
— Ну…
— У меня есть одна. Чумовая! Сейчас расскажу.
Основное правило сновиденной системы после всей этой смешной чепухи в духе Бойцовского Клуба — держись крепче и следи за поворотами сюжета. Ты успеваешь отследить? А я отвлекаюсь на кофе, смотрю в густую чёрную жижу, которую мне подают, и растворяюсь в ней.
Поднимаю глаза, — и я уже в гостях у долбанной сказки.
Декорации до боли знакомы, они напоминают мою старую школу, которую я окончила почти 10 лет назад: тот же громадный холл, украшенный бело-серыми плитками, белые перила слева, здесь же — спуск в столовую, из которой доносятся ароматы свежей выпечки. Из глубины коридора к её дверям движется пара молодожёнов: мужчина-азиат и его невеста, одетая в фисташковое платье с юбкой а-ля русалка.
Ха, фисташковый! Наверно, это что-то значит для свадебной традиции, но я ничего во всём этом не понимаю, поэтому не придаю значения ни паре, ни цветам их одежды, пока из ниоткуда не возникает всё тот же тёплый голос Курта.
— Это Айгуль и Роман. Айгуль очень любит Романа, но Роман не любит её мать. Её мать — исчадие Ада, злая ведьма, которая прокляла любовь Романа, его судьбу, его жизнь, и даже семя в его яичках. В день свадьбы Роман решает убить тёщу, зарубив её топором.
Роман оставляет девушку рядом со столовой: та начинает разговаривать с кем-то за дверью, улыбаться и смеяться, а сам движется к лестнице наверх. Не знаю, что меня тянет, — любопытство или неясное нечто, — но я чувствую, что мне нужно проследовать за ним.
А в это время голос продолжает говорить, комментировать происходящее:
— Нет, у него не было топора, поэтому он решает скинуть сухую бабку с лестницы. Он берёт её за грудки, начинает трясти что есть мощи, пока она равнодушно глядит в его глаза, замахивается и выкидывает старушку — так тёща погибает, разбившись вдребезги в день свадьбы своей дочери.
— Курт, пожалуйста, прекрати, — я молю, ведь перед моими глазами предстала эта картина: маленькая бабуля, похожая на старуху Шапокляк, дёргает ногами, фыркает и сопит, а мужчина трясёт её телом словно тряпичной куклой, и оно вздрагивает от каждого движения, будто на самом деле это желе.
И во всём этом было что-то ненормальное, противоестественное и странное. Быть может, я просто сплю? Этот грёбаный наркоман меня споил, он что-то подмешал мне в кофе, и теперь я вижу тупой трип, который заканчивается глухим стуком: тело по всем законам физики шмякается об пол, из обмякшей фигуры начинает струиться кровь.
— Она просто не знала, какой монстр её будет ждать. Она не знала, что монстр — и есть она.
Курт, что за бред?
Ба-дум-тсс. Я одна в его комнате, мои руки испачканы чем-то жирным, тёмно-красным. Испугавшись, я вздрагиваю, оглядываюсь по сторонам, — я вновь у пасти Дьявола, и снова осознание приходит слишком поздно.
Я сплю, и всё, что должна сделать сейчас, — уйти из логова этого сказочника, шарлатана, обманщика и вовсе не Курта. Поэтому снова прохожу мимо комнаты с картинами. Наблюдаю, как она дополняется множеством мягких, страшных игрушек и кукол с лысыми головами. Ныряю в прихожую с шифоньером, теперь он заставлен выцветшими фотографиями моей прабабушки. Дёргаю ручку и растворяюсь в плотном туманном облаке, а вместе со мной — моё понимание: вся эта история мне просто приснилась.
— Прелесть, куда же ты?