Сон стал редеть и отступать, словно растянувшееся цепью неприятельское войско; он нес невосполнимые потери, сдавал позиции, терял укрепления и высотки и наконец схлопнулся черной дырой, не оставив воспоминаний.
Обиталов с усилием поднял веки. За грязноватым стеклом виднелся серый пасмурный день; пейзаж был незнакомый, а может, просто ракурс был непривычным, но дерево, ветка и птица как непременные атрибуты вида из окна, присутствовали.
«Ага. Значит домой я всё-таки не уехал», – оценил он своё географическое местоположение. «А почему?» – ответ на этот вопрос найти ему не удалось. – «Надеюсь, я вчера тут не сильно бушлатил?» – тревожно кольнуло в висок. Он попытался прислушаться к своему телу, – да нет, вроде бы нигде ничего не болит, лицо не разбито, костяшки и пальцы целы, и это уже было неплохо.
Постепенно, не сразу, а как бы в качестве скуповатой сатисфакции за мгновенно забытый сон, в памяти начали проявляться события вчерашнего вечера. Осколки воспоминаний, словно черепки античных ваз, возникали из небытия, кружились в небыстром танце, иногда соединяясь между собой в более крупные фрагменты. «Фрагменты. Осколки, – подумал он. – Археология пьянства.» Провалы в памяти давно перестали его пугать, став привычной частью почти ежедневного похмелья.
– Мемуары писать будет сложно, – произнес он, чтобы услышать свой голос и заставить работать связки, обожженные и парализованные алкоголем.
С трудом поднявшись на ноги, затекшие от неудобной позы (спал он, как оказалось, в кресле), прихрамывая, на ходу разминая онемевшие мышцы, он доковылял до неубранных с вечера сдвинутых вместе столов, под которыми неровными рядами выстроились пустые бутылки разных форм и мастей; с опаской понюхал бесцветную жидкость в большом пузатом фужере: так и есть – водка! Совсем офонарела интеллигенция – водяру коньячными бокалами глушат!
Не найдя ни минералки, ни тоника, он зашел в туалет, долго сливал воду в умывальнике, дожидаясь, когда струя станет ледяной, и медленно пил маленькими глотками до тех пор, пока от холода не стало ломить зубы.
Холодная вода смыла остатки сна, и Обиталов огляделся вокруг. Мастерская была непривычно пуста, но кое-какая жизнь в ней всё-таки теплилась: на диване посапывал оператор местного телеканала, из репетиционной слабо доносились звуки электрогитары. Заглянув туда, он увидел двух малознакомых молодых ребят, которые настраивали аппаратуру и разливали водку в пластиковые стаканчики. Отказавшись от предложенной музыкантами «соточки», он решил ехать домой. «Вечером лабать будем, в восемь начало, приходи!» – крикнул вслед один из парней. Неопределенно махнув рукой, он стал искать свои вещи – мобильник, сумочку с документами и ключами, протертую добела на швах джинсовую куртку. Всё чудесным образом тут же нашлось, а во внутреннем кармане куртки даже откуда-то появилась недопитая бутылка хорошего марочного портвейна. «Гомеостатическое мироздание сегодня ко мне благосклонно», – легкомысленно усмехнулся он.
Он пошёл пешком, через лес, спешить было некуда. Пересёк дорогу, мелкий скверик, площадь перед институтом, перешагнул невысокое металлическое ограждение и оказался в сосновом бору, красе и гордости Академгородка. Там было чисто, сухо и как-то очень аккуратно. Оранжевые стволы сосен стояли чуть ли не в шахматном порядке, землю толстым слоем укрывали опавшие иглы, приятно пружинящие под ногами. Через несколько сотен шагов он сел, прислонившись к стволу, покрытому тонкими розовыми лепестками коры. Мысли его плыли медленно и нетрезво. Глубоко, до земли, зачерпнув ладонью опавшую хвою, он прижал руку к лицу, и сладкий запах тления, словно слепящая струя нашатыря, ударил в мозг.
– Всё тлен... из праха – в прах... Такая вот прикладная философия... она же сермяжная, посконная, домотканная и кондовая, – вслух произнёс он, отряхивая ладони от прилипших сдвоенных, похожих на пинцеты, иголок.
Время, в последние годы, стало лететь к грядущему праху и тлену с небывалой, баснословной скоростью. И догонять его сделалось не только трудно, но и бессмысленно: не угнаться. «Может, это как раз и нормально, что человек, с возрастом, перестаёт успевать за временем, чтобы отсеять лишнее, сиюминутное и сосредоточиться на главном в своей жизни», – слабые места этой мысли он почувствовал прежде, чем успел додумать её до конца.
«И чаще всего, этим главным становится позвоночная грыжа или подагрическое колено».
«Всё реже бываешь на свадьбах и всё чаще на похоронах, – тут же, на излёте ухватил он следующую мысль, пытаясь перебить накатывающую жаркую волну стыда «за вчерашнее». – «Звучит банально, наверняка кто-то уже успел это сказать».
А ещё сказано:
«Долгая память – хуже, чем сифилис...»
Сказано:
«И не краснеть удушливой волной...»
Ещё сказано:
«Вчера было слишком много меня, но я не был пьян – это буйные ветры вселенной...»
– Господи! Ну зачем же я вчера так нажрался?
«Вот, точно. С этой фразы и должен начинать своё утреннее молитвенное правило всякий православный интеллигент. Или лучше сказать – православствующий?»
Ещё сказано:
«Демон алкоголь...»
Вроде бы ничего плохого вчера и не произошло, а на душе было муторно. Угнетало чувство некой общей нечистоты: пропахшая кислым табачным дымом одежда, нехороший привкус во рту, словно бы не от алкоголя, а от многих произнесённых вчера лишних и ненужных слов. Хотелось поскорее принять ванну, чисто выбриться, переодеться в свежее. «Всё-таки это как-то даже противоестественно – так напиваться. Споры эти дурацкие... Сколько раз зарекался не спорить с идиотами, тем более, в нетрезвом виде. Тем более – на богословские темы. Да и сам-то хорош. Ладно, хоть не подрались. Да, господа, культура диспута у нас пока не на высоте».
Вот как объяснить человеку, выросшему в культурном пространстве двора, района, зоны, режимного предприятия, почтового ящика, воспитанному средней школой, спортивной секцией, звеном, отрядом, дружиной, отделением, взводом, что христианский термин «спастись» не означает «бросить друзей в беде и убежать».
Или означает?
Иногда хочется поставить смайлик...
Ладно, плевать. Воспоминания – как ветер в спину. Вперёд, не оглядывайся, забудь, вперёд, вперёд. С каждым порывом ветра – вперёд. Не оглядывайся, чтобы ветер воспоминаний не выжег тебе бесстыжие глаза, превратив твои слёзы в инфернальную кислоту. Хорошо, стакан портвейна на утро остался. В качестве душевной анестезии.
Он поднялся на ноги, смахнул с джинсов сухие хвоинки и достал из куртки бутылку с остатками красного крымского. Несколькими глотками допив вино из горлышка, он взвесил пустую бутылку в руке, примериваясь зашвырнуть подальше в овраг, но подсознательный императив уже влек его к иному, в жизнь, исполненную чистоты и правды. «Жить не по лжи...», – пробормотал он и, снова затолкав бутылку в карман джинсовки, быстро зашагал в сторону дороги, на ходу вставляя наушники и включая плейер.