Она боялась всю свою жизнь
Моя свекровь всю жизнь скрывала, что она немка, рожденная в 1925 году в Крыму. Прожив в её семье 10 лет, мне понадобился паспорт свекрови, в нём, вместо привычного имени Лидия было написано- Эрика, а в графе национальность -немка. Удивилась, стала расспрашивать... Рассказ потряс. Я, воспитанница социалистического общества, где идеалами были равенство и братство всех национальностей, где с первого класса нам, рожденным в 50-60-Х годах прошлого века, твердили о любви ко всем народам, испытала культурный шок от её рассказа. Но все по порядку: она родилась в семье немецких переселенцев, которые приехали в Российскую империю еще во времена толи Петра 1, толи в "Золотой Век Екатерины". Семья успела до Великой Отечественной войны и обрусеть, и переженится с рядом живущими украинцами. Однако в семье чтили язык предков и дома разговаривали на немецком языке. Поэтому если и шла ассимиляция, то касалась она только украинской мамы моей свекрови, которая попав в семью Клинг, онемечилась полностью. Моя свекровь была из двойни. Близняшек назвали Лида и Лиза, кроме них. в семье было еще четыре старших брата и сестра, Детство близняшек до войны, было как у всех советских детей - росли дома, под присмотром старших братьев и сестры. Русский язык они выучили только в первом классе, девчонки были веселые, заимели школьных подруг и никому не было дела кто она - немка, украинка или татарка. В толерантном СССР, редко кто был изгоем по причине национальности, а в Крыму, всегда был целый калейдоскоп народностей. К началу войны она и её сестра Лизавета, были рослыми, симпатичными девахами 16 годов. Они умели шить, вышивать, вязать, играли на гитаре и, даже успели влюбиться. Июнь 41 года, для всех советских людей прогремел как гром среди ясного неба. А для Лизы и Лиды, да что там говорить! Для всей семьи означал еще и страшное открытие - они изгои, враги! Страшно выходить на любимые улицы Евпатории. Особенно если рядом кто-то получал похоронку. Прозвище "немчура проклятая" было одним из самых "ласковых". И вот настал август 1941 года, она не запомнила числа, она запомнила кошмар, который потом, спустя даже десятилетия после окончания той страшной войны, преследовал её в ночных кошмарах. Снова и снова она видела и с ужасом, и содроганием переживала тот страшный день: как подъехал к дому грузовик, из него выпрыгнул комиссар, с красными полосками на отворотах шинели. Он бесцеремонно пнул калитку, с презрением оглядел сбившуюся в кучу, охваченную ожиданием страшной, неотвратимой и несправедливой беды семье, и коротко бросил через плечо, как плюнул: "...у вас 24 часа на сборы, 5 килограмм на человека". Отец, мать, четыре старших брата и три сестры.... Девять человек, девять жизней были раздавлены человеческим презрением, неотвратимостью наказания неизвестно за что и знак беды уже висел над всем двором. Над любимой собакой по имени Хай, над кормилицей коровой, выкормившей всех семерых детей и, даже над двумя хрюшками, век которых должен был продлиться до января, а закончится сейчас, в разгар крымского лета. Заставив себя двигаться, словно опомнившись, отец вошел в дом, потом вышел, подошел к собаке, спустил с цепи пса, сгорбившись, сразу став старым... Продолжение следует