Это долговязый ходил за ним уже месяц и очень надоел. Вся эта слежка мешала ему сосредоточиться на музыке — последней попытке смелых высказываний, раз все остальные были под запретом. Еще пару недель назад, он писал письма, открыто высказывая свое мнение о современном положении дел в Англии и в первую очередь о раздражавшей его полной свободе протестантов, их открытой проповеди, наглости и нетерпимости ко всем. Конечно, у этого было простое объяснение — протестантизм был теперь главной религией в стране Еще пару недель назад Томас Мейс свободно писал своим друзьям письма, в которых признавался, что он католик.
Но с тех пор, как он заметил долговязого, желание писать на тему религии пропало. У Томаса возникло стойкое ощущение, что слежка за ним установлена не просто так. Вероятно, цензура читает его письма. Мейс набрался смелости и решил это проверить. Она написал в письме, что цензор может передать долговязому, что он все равно ни разу не уследил, за тем, как Томас Мейс ходил на Мессу. И цензор передал.
И наступил самый страшный день в жизни Томаса Мейса. Этот день был страшнее смерти, страшнее болезни. Кровь текла у него по лицу, болели сломанные ребра, кости трещали под ударами долговязого. Знаменитого лютниста в темноте, в его собственном доме избивал тип, приставленный к нему в шпионы и доносчики. Избивал жестоко и беспощадно. Избивал, убеждая, что если он отправит полный отчет в канцелярию обо всем, что делал и говорил Мейс, то эти избиения покажутся ему раем. Избивал, приговаривая, что музыка много потеряет, если Томас не отречется от католической веры, потому что его лишат возможности играть на лютне, петь и, может быть, даже слышать музыку.
Окровавленный и униженный Томас Мейс ползал на коленях перед долговязым и просил его пощадить, ничего не отправлять, никому не докладывать. Но тому было мало, он упивался своим могуществом и требовал отречения от веры. И не пропел петух, как Томас Мейс отрекся от католичества, в слезах обещая больше никогда не появляться на Мессах.