Из беседы с весьма неординарным & неоднозначным персонажем,,,
– Сталин является одним из персонажей вашей работы?
– И Гитлер. Да, и Черчилль.
– И Сталина вы рисуете не так, как его принято рисовать в трудах либералов. Насколько я понимаю.
– Почему? Я его рисую в каком-то смысле еще страшнее. Просто я его не рисую плоским. Я его не рисую одномерно. Я стараюсь понять, как он встроен в российскую историю. Я стараюсь проследить генезис появления этой фигуры.
– Оценка этой фигуры исторической – это своего рода лакмусовая бумажка, по которой многие определяют: свой/чужой.
– Напрасно. Я думаю, что это скорее светский прием, нежели исторический анализ. Это все равно, как определять там по гвоздике, по бутоньерке или по ленточке, к какому лагерю ты принадлежишь. Но я все-таки предпочитаю по мыслям и высказываниям определять. Определять по Сталину смешно.
Так же, как смешно определять по отношению к Ивану Грозному, что вы думаете. Поймите структуру русской истории, поймите закономерность появления этого человека. Никто не говорит о том, хороший он или плохой. Он вне морали.
– Но политики вообще вне морали.
– Сталин – крайне аморальный человек. Как и Гитлер, и так далее. Но существует нечто, что следует оценить с точки зрения российской истории и всех контаминаций, происходящих в обществе. Это крайне любопытно. Большевизм не был равен гитлеризму. Это другая болезнь. Это не здоровье, но это другая болезнь. И, если историк или писатель в какой-то степени подобен врачу, ставящему диагноз, он совершит губительную ошибку, если он уравняет две разные общественные формации, две разные идеи, сведет к одной. Это безумие. Я думаю, что все происходящие сегодня неприятности…
– Вы сейчас говорите про неприятности какого рода? Про политические?
– Про идеологическую растерянность общества. Я думаю, что это прежде всего связано с тем, что мы находимся в ситуации путешественника, у которого разбит компас. И этот компас мы разбили почти что сознательно.
– Когда это произошло?
– Я думаю, что это произошло, вероятно, в 80-е годы. Может быть, в 70-е.
– То есть в эпоху Брежнева?
– Да. Я думаю, что это произошло в ту эпоху, когда свободомыслящая интеллигенция в поисках выхода из ситуации представила для себя очень уплощенный, очень линейный характер развития западно-европейской истории. Не зная западной истории или плохо представляя ее, не имея возможности, вероятно, ее узнать. Представляя себе ее идеализированно. Или во всяком случае вне подробностей. Вообразили. Это многими было сформулировано. Что существует одна линейная история, одна цивилизация, к которой надо подверстать наше развитие.
Мы как бы неудавшаяся часть чего-то изначально хорошего. А мы отстали. То ли нас монголы сбили с пути, то ли Рюрик недостаточно вложил, то ли большевики подгадили. Разные были неурядицы. Вроде как забыл билет. Бежал на поезд, а билет забыл. И отстал.
А поезд-то уходит. И мы в последний вагон вскочили. Причем сейчас выясняем, что мы сели-то не в тот поезд. Он идет в депо. И вообще уже свет погас. И те, кто сидит в кабине машиниста, уже думают, что пора бы электричку и останавливать.