Почему вы так медленно думаете?
«Страх белого листа», «не знаю, как начать», «перебрал пятнадцать вариантов одной фразы».
Ребят, у меня такого нет. И фраза: она либо есть, либо нет. В моей голове историй на двадцать лет вперед, только прожить бы двадцать лет.
И я считала, что это преимущество.
Мне во многом повезло. Родители развелись и стали нормально общаться. Я поступила в несколько университетов и смогла выбирать, переехала в Москву. Получила отличное образование, затем училась одновременно в двух магистратурах. Вторая была по любви. Мы занимались литературой отчаянно, как любовью, — какой ужасный каламбур. Но, правда, на парах мы обсуждали свои работы, в кофейнях спорили о литературном процессе (что?). Я слушала, как один не мог выйти из дома, пока не закончит эссе, другой переписывал черновик рассказа в третий раз. Вы серьезно?
Ребят, у меня нет черновиков. Даже в школе не было. Меня всегда хватало только на чистовик: вытащила из себя, выплеснула и пошла дальше. Пошла дальше. Вот это «пошла дальше» очень важно: всегда надо куда-то идти. А черновики — пережевывание, пережевывание, и снова… мы с вами, что, жвачные животные?
Текст жив только в момент рождения. Когда он проявляется на бумаге/экране — становится мертвым. Для меня текст, написанный час назад, не выглядит свежим, скажу больше, я от него устала. Устала от себя в том контексте, нужно новое, иначе сгорю. Не от злости или раздражения, а потому что та эмоция — высказанная, — уже исчерпана, дайте близкую, похожую, но другую.
Все эссе в бакалавриате и магистратуре я писала за два-три часа. Крупные формы — запоем. Обычная история, потому что студенты тянут до последнего, но у меня так было буквально с каждым текстом: если я садилась за месяц до дедлайна, то сдавала в тот же вечер, как минимум, на неделе. Свой курсовой рассказ, на который было дано два месяца, я написала за четыре часа. Выпускной проект — несколько глав из романа, сто восемьдесят семь страниц — за неделю. Я могу писать по десять часов подряд, спать по два-три, но потом буду держаться за стены.
Я помню, как оно случилось впервые: казалось, квартира, не ноги, а квартира меня не держит. Будто ты вытащил из себя кусок, отдал его в рассказ и теперь это надо как-то восполнить, но сил не было даже подумать, как. Да и кому этот рассказ нахрен сдался?
Ни-ко-му.
Сбой в системе жизнедеятельности
Еще прошлой осенью дела шли неплохо: да, я постоянно шучу, громко смеюсь, у меня бывают перепады настроения в течение дня. Тревожность, стресс — все слишком близко к сердцу, близко к коже. Но я бодрилась: «Детка, камон, походы к психотерапевту — новый черный. Мы с тобой выше этих излияний на фейсбуке. Ты просто эмоциональная. Мы справимся».
В моем окружении достаточно и психологов, и людей, которые ходят к психотерапевтам, и ничего у этих людей не меняется. А я про себя многое понимаю, много читаю, я, в принципе, девушка умная (единственный пункт, по которому себя не долбала).
Прошлой осенью я преподавала, подрабатывала, училась и переживала, что не могу заглушить влюбленность (любовь?) не-к-тому человеку. Я плакалась близкой подруге, что, вот, чувствую, он сложный, при этом незрелый, вообще не мое, нет, мне нравятся старше, а он только себя любит, это за версту видно… как он себя любит! Научи, пожалуйста. В общем, мы часто виделись, и каждый раз я держала дистанцию, почему-то ему не доверяла. Доверяла подруге: она была замужем — человек будто из другой лиги, с большим опытом. Она говорила: правильно, что не доверяю, он не нашей породы — опять-таки животное сравнение.
Это продолжалось долго, и параллельно я пыталась наладить личную жизнь: бывали периоды «покоряем мир» и «никто не нужен». Но никто не цеплял, как он. Я помню, как стояла с бокалом шампанского на банкете одной премии: нужно было о ней написать. Помню, как кивнула знакомому и полезла проверять сообщения: делать нечего, награждение еще не началось. Помню, как отнялись руки. Я перечитывала сообщение снова и снова, искала ошибку. От третьего лица я узнала, что мужчина, в которого я влюблена год, и моя близкая подруга теперь вместе. Она не посчитала нужным объясниться, но улыбалась. При посторонних здоровалась.
На мой единственный вопрос она ответила что-то вроде: «А зачем тебе говорить? Тебя это не касается».
Я пробежалась от отрицания до принятия и открыла в себе утрапродуктивность: могла работать по двенадцать-четырнадцать часов. По ночам писала рассказы, песни, пьесы. Мне было важно доказать себе, что я лучше. Она вообще ничего не делает, а я человек из стали. Так прошел месяц.
До психотерапевта я не дошла, зато начала ходить по врачам, к которым раньше было не загнать. Что именно случилось не описать одним симптомом, потому что органы выходили из строя друг за другом. Сперва ЖКТ: тошнило от любой еды. Головные боли, которые не отпускали года три, усилились в несколько раз, будто кто-то накинул на голову сеть и пустил по ней ток. А дальше ток распространился на спину, грудь, куда-то за сердце. Стало очень сложно дышать. Я не дышала, а вздыхала, просто чтобы выпустить воздух. Казалось, он не выходит. Хрипы, вздохи, стоны — разумеется, люди оборачивались. Перед сном у меня дергались конечности, я спотыкалась и падала там, где не было ступенек. Начался кашель. Бессонница. Галлюцинации. Конечно же, суицидальные мысли: как и со своими текстами, я четко знала, где должно быть какое слово, как надо умереть. Удивительная ясность мышления.
При этом я понимала, что люблю семью, друзей и свои планы на жизнь: кругосветка, интересная работа, самореализация, ведь нам всем так важна самореализация! И самопознание, мы же такие сложные, в нас столько всего скрыто! И вот это исследование себя, пусть оно и ослабло, но все-таки помогало. Хотя дойти до аптеки было невероятно сложно, и я списывала все на травму или лень. Как следствие, чувство вины и самосаботаж. Проекты, которые я могла сдать на раз-два, были даже не начаты.
Симптомы множились, жалоб набралось столько, что в один день меня отправили обследоваться на рак. Процесс подготовки забуду нескоро. Так прошла зима.
Кстати, рак не нашли.
Гипомания во всем
Страх смерти на протяжении четырех месяцев изрядно выматывает. Мне казалось, что я живу в аду, ношу свой ад с собой. Экзистенциальная бездна 24/7.
Врачи находили по мелочи: ринит — купите средство от насморка, начальный шейный остеохондроз — давайте на ЛФК.
«Говорите, сердце быстро бьется? Не, на УЗИ не видно».
«Легкие чистые. Какая пневмония, вы что?»
Я шла с очередного обследования и думала: наверное, сошла с ума, когда я стала ипохондриком? Тот факт, что с утра до вечера болит буквально все и ты чувствуешь все органы, но у тебя ничего не находят, очень раздражает. Я была у двух неврологов, один прописал антидепрессанты, второй — адаптол. Я выбрала второе. Забегая вперед, скажу, что мой третий невролог долго смеялся: «Девушка, адаптол — это плацебо».
Весной я решила: хватит, надо вытаскивать себя. Перевелась на удаленку, сдала последнюю сессию и уехала дописывать диплом в Петербург. Потому что близко, недорого и русская речь. Следующие полгода я жила в четырех городах, в том числе и за границей, и к октябрю оказалась в Стамбуле. Я нормализовала режим, пошла на спорт, разнообразно питалась, встречалась с новыми людьми. В общем, следовала всем советам. И оставалась собой: попадала в неловкие ситуации, шла на неоправданный риск, благодаря чему получала эмоциональную дозу и чувствовала, что, наконец, живу. Ушли кошмары, и ноги дергались раз в неделю, а не каждый день. И, конечно, я повзрослела и выросла как личность. Как же без этого.
Мне поступило предложение по работе в Москве, и я согласилась. Уверовала, что готова. Из симптомов остались трудности с дыханием и электрические покалывания, разряды. Но оба в меньшей степени.
Стоит ли говорить, что через месяц все пошло по…? Нет, я же проделала огромную работу. Полгода разбиралась с детскими и взрослыми травмами. Лечилась текстом. Я почти закончила книгу, провела несколько образовательных курсов и свыклась с мыслью, что люди вовсе не из стали, а раненые и ранимые. И это норм. Ок.
И да, мне нравится моя работа в Москве. Поэтому, когда неделю назад я начала задыхаться и перестала есть, хотелось заплакать: несправедливо! Представьте, что всю неделю вы издаете громкий, похожий на ржание звук. Когда выступаете на людях, оно почти незаметно, но когда вы одни, сразу усиливается. С едой даже хуже. На то, чтобы проглотить творожный сырок уходит пятнадцать минут. В итоге, он, как и остальное, падает не в желудок, а в мусорную корзину. Вы плюетесь водой. КТ горла и гортани показывает: никаких патологий.
Я пыталась есть на людях, в расслабленной обстановке, дома у друзей под их присмотром, чуть ли не под свечи и мантры — ничего. Под конец недели приехала в круглосуточную больницу — дело было ночью, — и попросила: «Вколите мне что-нибудь в язык, я хочу есть».
Выбрать крупную государственную клинику было лучшим решением. Если что, там много врачей. Если что, откачают.
Меня отправили по кабинетам: кровь, рентген, ЭКГ, ЛОР, и далее, и далее… Невролог долго читала заключения коллег: я притащила стопку бумаг. Спрашивала про панические атаки: случаются. К тому времени мой четвертый невролог выписал рецепт на фенибут. Лучше, чем адаптол.
Наверное, я была растеряна, потому что не заметила, как оказалась у двери психиатра (человек работает в три ночи!). Мы разговаривали больше часа.
Я подробно рассказала о травме: подруга полностью сломала мое представление о злодеях. Они не грубые и крикливые, а тихие, милые, могут успокаивать, обнимать. Но я это пережила. Меня беспокоит лишь то, что после стольких усилий остались симптомы, что они появляются до сих пор.
Я объяснила, почему не рассматриваю антидепрессанты. Меня консультирует близкий человек, я ничего не накапливаю, рассказываю, что гложет. То есть прохожу курс психотерапии у профессионала, но не в кабинете. Но главное — я боюсь, что истории исчезнут. Каждый день моя голова разрывается от идей, многие сценарии я проживаю внутри, визуализирую до деталей, так что мне неинтересно их реализовывать. Я легко пьянею от творчества, своего и чужого. Не знаю, синдром Стендаля или что-то другое.
Мне нравится, что я могу писать несколько текстов параллельно, делать несколько вещей параллельно. В такие моменты меня распирает, мозг разгоняется, как скоростной японский поезд, и пальцы не успевают печатать, и я надиктовываю. А если и печатаю, то не в тишине. Наоборот, я восклицаю, шепчу, разыгрываю по ролям. Это очень острые моменты проживания, и они во всем. Головокружение, и вот двуспальная кровать — это палуба. В голове прокрутилась история про корабль под розовым парусом-одеялом, естественно, он опрокинулся. Вдохновение от собственного вида, стоит выйти зимой в легком пальто, наброшенном на летнее платье. Стоять так в магазине, гулять по району не с целью эпатировать — никто не видит, — а чтобы приумножить эмоции даже за счет такой мелочи.
Да, всегда болит голова, особенно, когда оно отступает. Я могу остановиться на лестнице и смотреть вверх: нет сил выйти из метро. А надо работать. Хотя не понимаю, зачем. Куда я бегу? Кажется, за секунду «до» могла ответить.
Ладно. В конце концов, лучше работать, чем думать, какое ты дно.
При этом, бывают промежутки, когда я кажусь себе самым адекватным человеком на земле: разбираю дела, помогаю друзьям, расставляю приоритеты, как настоящий взрослый.
Я проговорила все это психиатру — сперва спокойно, затем не очень, — чтобы он согласился с моими аргументами против антидепрессантов. Но вместо того, чтобы спорить, он спросил: «Вы готовы услышать диагноз? Учтите, тогда я стану вашим первым врагом».
Биполярное расстройство. Мой друг прочитал о нем и сказал: «Брось, это не про тебя». Потому что свое «все индивидуально» не принято показывать плюс я не люблю обременять. Безобидна для других, но могу навредить себе. Когда на меня накатывает, я чувствую себя всесильной, опьяненной, но мыслящей трезво (гипомания). Или, напротив, нервной, встревоженной из-за того, что не могу сделать или получить все сразу (мания). Я вижу улицу целиком, будто она у меня на ладони, замечаю особенности многих людей вокруг, и мысль бежит, стройная и красивая, но стоит взять чуть в сторону или задержаться, и начинаются боли, идеи путаются. Их слишком много.
Невролог отправила проверить гормоны и щитовидку, поставила соматоформное расстройство вегетативной нервной системы, психогенную дисфагию, мышечно-тонический синдром. Лечится ЛФК, физиотерапией, медитациями, психотерапией, таблетками. С биполяркой сложнее, потому что пока я не готова пить препараты. У каждого есть что-то, что он не может потерять, и я боюсь за воображение, за остроту переживаний. Других доказательств, что живу, у меня нет.
Однако психиатр допустил, что принятие может освободить. Признание того, что это мания или депрессия бьет по телу. Главное не копать: где я, а где расстройство? Со мной все так. Зато теперь я понимаю, что мысли о собственной никчемности не имеют ничего общего с реальностью. Самоистязание и желание спрятаться входят в комплекс симптомов.
Есть маниакальные и депрессивные периоды, и это данность. Вспомним, к примеру, про жаворонков и сов. Да, деление — условное, но все равно есть люди, которым удобно работать утром, а есть те, чья активность возрастает к вечеру. Так и с эмоциональной активностью: зная про свои периоды, можно научиться грамотно планировать деятельность. В депрессии не требовать подвигов. Посвятить это время заботе о себе. Если не в состоянии встать, то можешь вызвать массажиста: пусть делают с тобой. Я упрощаю, но сейчас хочется именно этого: избавиться от чувства вины и идти вперед, а не болтаться туда-обратно.
После психиатра я с трудом, но поела. Это было такое счастье, будто мне дали Оскар!
Текст выше я тоже написала разом, в один присест. Может, он получился слишком резким. Или нет. Я пока не знаю, как правильно говорить о своем видении мира, реакции на жизнь. Да, реакция на жизнь звучит гораздо лучше, чем биполярка. Я рассказала про год сражений, чтобы избежать крайностей: романтизации и стигматизации. Я не гениальная и не больная. Надеюсь, моя история сэкономит время людям с похожими психотическими симптомами: иногда стоит пойти к тому врачу, кого боишься больше всего.
Потому что остается соблазн повернуть назад. Сейчас я чувствую, что меня отпускает: «Перемудрил психиатр! Есть же высокочувствительные люди. Симптоматика похожая, вот и ошибся».
Таким образом я пытаюсь уберечь себя, в то время как именно принятие может спасти. Признать диагноз — значит поставить под сомнение свою реальность в состоянии мании или депрессии. Значит держать в уме, что есть более объективная реальность, другая платформа, на которую я могу перейти, чтобы увидеть свое состояние со стороны.
Постскриптум
Забавно, как все связано. Года три назад я занималась в лаборатории драматургии, и там было задание — написать монолог человека с расстройством. Я выбрала биполярное, и в состоянии бреда мой персонаж кричал: «А Путин знает, что ты — гей?!»
Мастер сказал: вышло очень реалистично.
