Серо-зеленые стены, грязно-белый потолок, да край соседней кровати…
Все, что я мог тогда видеть с больничной койки, к которой был теперь надолго прикован.
А я привык писать. Даже находясь на передовой, я всегда носил с собой маленький блокнот и карандаш, чтобы в редкие минуты затишья чиркнуть пару строк, которые после разворачивал со всеми подробностями. Я привык рассказывать бумаге об окружающем мире, о событиях, которые происходят. Пусть, мои рассказы никто и не видел. Это была моя возможность отстраниться от того ужаса, что ворвался с войной в наш мир.
…
Слова доктора прозвучали как приговор. Я даже не смогу приподняться. Как только остальные осколки извлекут, меня отправят овощем в глубокий тыл, доживать ненужную никому жизнь.
…
Кроме меня, в палате был еще один раненый боец. В основном, если он доставал где-нибудь бумагу, то лежал и делал из нее журавликов, которых потом раздавал медсестрам. Но, иногда, приподнимался на локте и даже садился на койке и смотрел в окно.
Боже, как я ему тогда завидовал. Ведь для меня единственной связью с миром был только он. А он лежал и делал своих журавликов, когда у него – целый мир за окном.
Однажды мы разговорились, и он, узнав о моем страстном стремлении к внешнему миру, предложил рассказывать мне, что происходит за окном,в обмен на исписанные странички моего блокнота, из которых он будет делать своих журавлей. Как назло, события снаружи развивались, совсем не как в моем нынешнем мире, - ярко и красочно. И его рассказы бурно отзывались в моем воображении, добавляя новых красок.
Война как будто нисколько не затронула эти места, хотя совсем недавно здесь еще проходила линия фронта.
…
Зеленый лес раскинулся до самого горизонта, в зелени утопал небольшой городок на берегу озера с кристально-чистой водой. Горы вздымали свои вершины, на их склонах паслись стада овец.
Жизнь в городке кипела. Люди сновали туда-сюда, ссорились, мирились, встречались и влюблялись. Толпы ребятишек носились вихрем по дворам, успевая набедокурить и скрыться, то от усатого дворника, то от пожилой леди, которая не упускала возможности рассказать про их проделки школьному учителю, живущему неподалеку.
Я с жадностью слушал и записывал все. И про большого полосатого кота, который не давал покоя стаям воробьев, кружащим над городом. И про степенного чиновника, нелепо пытающегося показать свою важность, но постоянно попадающего в разные смешные ситуации, чем сильно забавлял всех своих соседей. И про добрую девочку, которая ухаживала за хромой собакой, живущей под крыльцом дома. И про пару драчливых воробьев, не поделивших кусок сухаря, брошенного моряком, отпущенным на сушу, навестить свою старую мать.
Рассказал он и про пару скромных молодых людей, которые часто сидели вдвоем на скамейке, робко держась за руки. А, вскоре, сыграли в том же дворе свадьбу и взяли себе пару беспризорных оболтусов, видимо никак не желавших оставаться в детском доме, и постоянно дающих оттуда стрекача при любой возможности.
Он рассказывал мне про восхитительные восходы и закаты в этой нетронутой войной долине. И про бессчетные стаи журавлей, клином пролетающих над долиной. А я мечтал только об одном, когда-нибудь встать с койки и подойти к окну, чтобы самому увидеть все то, что я себе так ярко представлял. И хоть в последнее время ему все тяжелее давались подъемы, он, хотя бы по одному разу в день, смотрел в окно и рассказывал мне все новости.
За это время повести из моего блокнота заинтересовали сначала медсестру, потом, доктора, а потом и весь персонал и другие палаты с жадностью читали и ждали продолжения рассказов из-за окна. История вышла за пределы палаты.
К нам даже приезжал корреспондент и долго убеждал меня, после чего, с одобрения соседа по палате и моего неохотного согласия, забрал несколько листков, из тех, что у меня еще были, чтобы разместить в газете. Он даже сказал, что будет просить редактора посодействовать в издании книги.
Медсестры слышавшие наш разговор о чем то оживленно перешептывались.
…
А однажды утром я проснулся оттого, что к нам в палату ввалилась толпа. И персонал, и какие то ходячие раненые из соседних палат, и еще кто-то. Лица у всех сияли. Доктор торжественно выступил вперед и протянул мне сверток.
Это была книга. С нашими рассказами. Со всеми рассказами. От волнения и неожиданности у меня в горле встал комок, а глаза застлала пелена. Я окликнул соседа по палате «Друг, смотри, это же наша книга! Это же твои рассказы из-за окна!». Он молчал.
Я резко дернулся и приподнялся, чего не мог сделать уже почти год. Соседняя койка была пустой. Я посмотрел на доктора. Он опустил глаза и покачал головой.
Я посмотрел на окно... На окне были развешены несколько десятков бумажных журавликов. А за окном виднелась только серая кирпичная стена соседнего корпуса.
