Странная история из военного госпиталя в Подольске

Мне всегда были интересны байки, которые я слышал от других людей. Да, с детства я гораздо больше любил слушать других, чем рассказывать сам, видимо поэтому вселенское равновесие постоянно направляло ко моим ушам поток историй окружающих меня людей, порой совершенно мне не знакомых.

Так я поступил на филфак РУДН. Прошло несколько лет с момента, как я окончил вуз и стал заниматься сбором "народного фольклора" на профессиональной основе. Но самые странные и выбивающиеся из привычного ряда рассказы я слышал совершенно случайно.

Эту странную "повесть" я сохранил со времен своей службы в армии. Я не был отличником, и успешно освоив программу бакалавра, попал не в магистратуру, а в казарму. Там я скоро заболел пневмонией и оказался в военном госпитале Подольска.

На территории госпиталя я познакомился с парнем, который лежал там "по дурке". Он говорил много чего несвязного и неинтересного, но одна вещь меня очень удивила - это было его письмо домой, которое он писал уже из госпиталя. Я прочел письмо, когда автор попросил меня проверить текст на ошибки. Так вышло, что письмо осталось у меня, а парня комиссовали вскоре после нашего знакомства. Ошибки я как мог вычитал и вот...

Письмо из госпиталя:

Спали мы плохо. Из-за уборки караульного помещения на сон остался всего 1 час 24 минуты из 2-х положенных, но это норма. В отдыхаловке синь – горит дежурное освещение, что-то похожее на манок для насекомых, только очень тусклое, но не мешает, потому что веки на глазах натянуты, они прилипли к лопнувшим капиллярам. К запаху привыкаешь быстро, 12 тел на 11 кроватей. Даже не знаю, почему сказал «мы» – все спят по-разному, зачастую плохо, но кто как. Я спал плохо.

Больше всего меня смущала подушка – она была рыхлой и бесформенной, весь пух из неё вышел, остались микробы только, но они не давали голове проваливаться к центру земли.

Укрываешься бушлатом, февраль дикий в этом году. У него очень длинные ногти, от этого дышать непросто. В караулке тепло, но легкие уже болят – глубоко не вдыхаешь, чтобы не закашлять. Если начнешь кашлять, будет долго и неприятно, иногда больно. Кашельная веревка довольно долго лезет из горла – слишком крупные узлы. Не кашляй.

Во сне веришь, что тебя здесь нет, но это не истина – ты есть, и пока спишь, очень сильно заблуждаешься. Мозг – орган. Он прячется в черепе. Череп – комната из костей; наверное, он похож на китайскую комнату. Я знаю этот логический эксперимент, который называется так. Вся когнитивистика – чтобы опровергнуть критику сильного искусственного интеллекта. Я сплю – нет – я просто прячусь.

Я напоминаю себе искусственный интеллект. Я часто напоминаю себе, что я сильный искусственный интеллект, но китайская комната это опровергает. Когда в неё стучат, я вспоминаю Устав и никому не открываю. Спишь, а потом загорается свет.

Я знаю, что лампа – это искусственный источник света с мигренью вольфрама.

Будят нас спокойно. Очень ярко; толкают всех, пока ноги не коснуться пола. Толкают несильно. Здесь многие ненавидят друг друга и хотят ударить. Микробы давят на мозг, это невыносимый зуд как псориаз. Хочется ударить внешнее тело, пока оно двигается, пока оно сопротивляется.

Мы поднялись. Надеваем берцы. Морок на лицах; у всех лица разные – я знаю – все лица здесь – заводь в болотной тине, глаза остались, чтобы читать Устав. Мои глаза устали.

Мы построились. Бушлат теплый, но только в помещении. Поверх ремни, штык-нож пристегнут и висит на ремне.

Штык-нож – это наше оружие. Его нельзя терять. У нас есть и другое оружие, но его нам дают, только если надо бежать в ружье, когда тревога.

Раньше другое оружие тоже было – автомат и подсумок, там два магазина, в магазине по 30 боевых патронов, в патронах порох. Я помню – порох придумали, чтобы проще было достучаться до мозга, который прячется в комнате. Ещё для ловли рыб. Когда Он звал Андрея, обещал научить его ловить человеков. Я помню – рыбу и человеков ловят порохом.

Но у нас порох в патронах, а они в специальном сейфе. Патронов нам не дают. Потому что тогда нас станет меньше. Это было. В первый раз, когда мы приехали в караул, нам дали автоматы, и боевые патроны тоже дали. У нас были учения, как будто настоящая боевая тревога.

Но как-то не заладилось. Тёма выстрелил себе в скрытую часть челюсти, возле Адамового яблока. Я думаю, это был не акт веры – просто Тёма попытался выйти через дырку в черепе. Только у него это не получилось, потому что параллельный телу выстрел не задел мозг. Он открыл ему лицо, как Устав, посредине. Тёма не вышел, но остался. Сейчас он в госпитале. Там на завтрак вкусно кормят. У нас приём пиши уже был.

Мы ещё стоим. Я успел долго подумать, значит, я начинаю отходить. Короста положки ещё не опала вся, но уже лучше. Вдыхаю не глубоко. Мы на взлетке – длинный коридор. Тут дует и обычно холодно, но сейчас мне не холодно, хотя я ближе всех к выходу. Значит у меня температура. Кровь дергается.

Мне немного жаль, что я плохо спал. Мы ещё стоим. Стоишь долго. Привыкаешь. Разводящий подходит и говорит, что у него на ноге огромный синяк. Я помню – синяк, это мертвые клетки организма.

Поэтому он плохо спал, судорога пухлилась в его мышцах, ночью судорога растила в его ногах железо. Оно быстро окисляется и ржавеет, поэтому так больно. Ночью кричат, но обычно другие спят крепко – никто не слышит. Болеют только слабые.

Игорь слабый – он забыл штык-нож на кровати, поэтому мы стоим. Сейчас на него воздействуют, пока мы ждем. Его унижают, но это всё не настоящее, потому что Игорь сам не настоящий, а искусственный. Он часто читает Устав, но это не делает его настоящим. Мы это знаем.

Меня вяжет жар. Он – жидкая колючая шаль, он протекает из легких каплями на желудок. Я чувствую пот под кожей. Тысячиротая кожа молчит. Я не потею.

Наконец с Игорем заканчивают. Его убивают найденным на кровати штык-ножом, – негромко, потому что в караульном помещении нельзя шуметь – а тело прячут в шинельный шкаф, чтобы он остался другому караулу, который будет нас менять.

Разводящий отпрашивает заступающую смену покурить. Дают пять минут. Я тоже иду.

На улице все курят быстро. Нас семь человек. Мы стоим на снегу, но под снегом асфальт. Объект освещается, но очень темно; в такую же темную ночь умер станционный смотритель, из-за чего стрелки не перевели и поезд слетел под откос.

Это жар всё.

Мне давят глаза, и я вижу только красные сигаретные проруби в темноте. Как звезды – напоминают большую медведицу. Я смотрю вверх, где должно быть небо. Мои глаза соглашаются со мной и смотрят туда же. Мы ищем большую медведицу, но никаких звезд на небе – все на погонах.

Мы возвращаемся в помещение. Через минуту снова выходим тремя колоннами. Во главе каждой колонны – разводящий. У нашего болит нога. Мы идем медленно, хотя на улице очень холодно и надо бы идти быстрее, но мы идем медленно.

Первый пост близко. Они меняются. Часовой стоял два часа, теперь два часа будем стоять мы. Стоять на посту мы будем с 4 до 6 утра, потому что мы первая смена и наше время определено четко. Мало кто знает, сколько ему определено времени, но мы знаем. Они всё еще меняются.

Для меня это долго, потому что у меня жар. Моя кожа начинает кричать, я начинаю потеть, хотя это не лучшая идея, ведь так я замерзну, а мне ещё 2 часа стоять на посту.

Они поменялись, мы уходим – идем медленно. Второй пост – это мой пост. Это уличный пост. Ворота. Две огромные воротины, сейчас они кажутся чрезмерно тяжелыми, потому что налиты ветром с реки. Она здесь недалеко – метров 400-500 от ворот. Мне не нравится, потому что сил у меня немного – мешает жар и плохой сон, а ворота мне открывать придется. Здесь проезжают военные машины.

В это время их немного, поэтому сейчас самое плохое время – ты точно не знаешь, когда приедут эти машины, которых немного.

Я сменяю Сметану. Рядовой Сметанин стоял на посту до меня, но почти не выходил из стакана – будка с окошками – ведь холод зверский. Я подхожу к нему. Мы тупим 15 секунд в списки машин, которые помним почти все наизусть.

Я спрашиваю проезжал ли Начальник объекта. Сметанин говорит мне – не проезжал. Это значит он приедет в мою смену и надо будет доложить.

Сметана смотрит на меня маслянистыми как от опиатов глазами. А потом говорит мне, что на него тоже кто-то смотрел. Он показывает мне пальцем в направлении сквера, который находится на другой стороне дороги возле нашего объекта. Я смотру – ничего кроме деревьев я не вижу и говорю об этом Сметане. Там просто деревья, никого там нет.

Сметанин настаивает, что на него два часа смотрел кто-то. Фигура какого-то мужика то и дело выглядывала из-за дерева, падала на снег и отползала обратно, за угольные стволы деревьев.

- Он и сейчас смотрит, - говорит Сметана.

Я ему не верю, потому что Сметанин немного завечерел рассудком. Я принимаю пост, и смена уходит.

Дольше всего тянется первый час, особенно раннего утра. Главное правило в таком случае – не смотреть на часы. Как только зрачок ловит стрелку – это ощутимая и неприятная заноса с циферблата. На часы можно смотреть только при одном условии, которое не позволяет тебе вязнуть. Если нарушаешь – платишь.

Да, да, на посту часы – очень важная вещь, без них не зафиксируешь время проезда машины. Время необходимо фиксировать. Без часов никакого времени вовсе и нет. Я люблю часы. Они помогают доказывать себе, что ты всё еще находишься во времени. Второй час идет проще, сложнее всего последние 20 минут. Ведь последние двадцать минут могут включать до часа лишнего времени на посту из-за того, что смена по какой-то причине задерживается.

Самое сложное – не спать. Если заснул – это губа (гауптвахта). Чтобы не спать, часовые придумывают много способов, которые не помогают. И часовые засыпают. Если ты не засыпаешь на посту – ты засыпаешь на ходу, с открытыми глазами.

Однажды я не понял, что заснул и продолжил идти, на ходу я ударился об ворота головой и проснулся.

Однажды я заснул и проснулся оттого, что во сне переживал о том, как бы не заснуть на посту.

Но сейчас проще – температура не дает уснуть. Жар отслаивает куски засохшей мокротной пыли, та ссыпается на дно легких – дышать трудно, но сон не мешает.

Я не сплю. Прошло всего 13 минут – очень мало. Но я не сплю. Если ты не спишь на посту – ты ловишь гальку – миражи, глюки – мозг не выдерживает.

Очень раздражает. Я знаю, что там, за воротами в парке возле деревьев, никого нет, но это не мешает силуэту стоять и наблюдать за мной, то появляясь, то исчезая черными пятнами. Это очень раздражает.

Мой сослуживец ефрейтор Абабий рассказывал мне, как он встретил стаю собак на посту. Он говорил, что ждал смену, и когда смена пришла, то сразу же вся перетянулась из караульных в стаю собак – сначала они отбросили тень и тенью переросли в собак. Они долго лаяли на Абабия, чтобы он не смог заснуть. Он пытался отогнать их штык-ножом, но, когда устал, – закрылся от них в стакане. И заснул. И его разбудила пришедшая смена, которая вернула себе человеческие шкуры.

Он все еще смотрит. Черный силуэт в парке. Река поднялась ветром и льётся сквозь мои ворота. Они очень холодные, прикасаться к ним неприятно.

Кстати, на посту запрещено петь. Но ты начинаешь петь…

Я никогда не думал, что чувство несвободы может быть осязаемо. Ты ощущаешь её своей печенью, ногами, черепом, легкими. Очень гнетущая это мысль.

- А ты знаешь чего, ты возьми себе в горло штык-нож вгони – попустит. Нет. Нормально – раз и всё, я так делал и ничего, отпускало. Нет, отстань.

Силуэт пытался уговорить меня выйти, но я попрал его. Я молодец. Я хочу спать.

Мне надоело. Всё.

Я ускоряю время, приходит смена. Мы меняемся. Идем в караульное помещение – очень холодно, но я терплю. Всё вроде бы хорошо, смена караула проходит нормально, наш личный состав отправляется в часть, и только по прибытии в неё я узнаю, что текст закончился.

Подъём.

Я и сейчас не могу до конца решить, чего здесь больше - творческой выдумки или помешательства?