Зима в тот год выдалась суровая. Вдоль дороги, ухабистой, но довольно широкой, то и дело встречались тёмные пятна - падший в пути скот уже не вызывал былого горя у крестьян, а желание поскорее покинуть эти места было настолько непреодолимым, что они бросали больных и умирающих животных едва оттащив их на обочину. Иногда, казалось что слабый свет лапмпады вырывал из тьмы человеческие тела, тонкие руки и узловатые ноги, переплетенные в страшном танце и, будто, тянущиеся к повозке с последней просьбой. Святому отцу хотелось думать, что это были замёрзшие и загнанные лошади, но умом он понимал - человеческая смерь сейчас стала таким же частым и обыденным явлением, как гибель ездовых кобыл.
Старая повозка, хоть и жалобно скрипела подпрыгивая на кочках, была тёплой и давала ощущение некоторой безопасности, будто бы ограждая своих путников от неприветливого, жестокого внешнего мира. Пахло сырым деревом и кислыми холодными щами, которые матушка, напуганная внезапным отъездом отца, заботливо завернула в тёплый платок. Хотя дорога была долгая, ехали практически всю ночь, а впереди было ещё несколько суток пути, святой отец не спешил притронуться к еде. Слишком сильно он был поглощён своими мыслями. Он снова и снова прокручивал в голове момент, когда, выдернутый из послеобеденного сна мальчишкой-посыльным, он с раздражением сорвал сургуч с письма и принялся читать. И с каждой прочтённой строчкой его лицо становилось все более напряжённым - вены на висках заметно выступили, а лоб покрылся холодной испариной. Молча сунув парнишке монетку, он практически вытолкал его за дверь, затем, не раздумывая, бросил письмо в очаг и, охватив руками голову, тяжело опустился на стул.
Через несколько часов, матушка, поднявшаяся позвать мужа к ужину, буквально остолбенела в дверях- ее муж, обычно веселый и раскрасневшийся от выпитого вина, не сидел как обычно за книгами и не валялся в постели. В комнате был полнейший бардак, все содержание ящиков стола было вывалено на постель, а отец судорожно скидывал свои вещи в старый мешок, руки его дрожали, лицо было мертвецки бледным и всем своим видом он давал понять, что совершилось что то ужасное.
Он уже не помнил, как объяснил скорый отъезд своим домочадцам, кажется промямлил что-то про соседнюю деревню, в которой он иногда, после того как местный священник пристрастиося к медовухи, венчал молодых. Как бы ему не хотелось сейчас оказаться дома, успокоить жену и поцеловать детей, он знал, что долг его намного важнее всех этих людских радостей и даже намного важнее всей его жизни. Конечно, он предполагал что такое может случится, иногда с волнением ожидая вечернюю почту, гоня от себя прочь дурные мысли, но к такому нельзя быть готовым.
Проваливаясь в беспокойный сон, священник убеждал себя, что все обойдётся, ему всего то надо обойти пару тройку домов, поговорить с местными и, вернувшись домой, он напишет аббату письмо, в котором тактично объяснит что тот ошибался, а на той улице живут самые обыкновенные люди. И все будет как прежде, он вытравит из своей жизни воспоминания об этой ночи и вновь вернётся к своим повседневным обязанностям-венчать, отпевать, исповедовать...Но все же, подсознанательно он понимал, что ошибки быть не может, и самообман сейчас лишь кратковременное утешение. Аббат прав, впереди святого отца ждет встреча, к которой он готовился всю жизнь, и которою так хотел избежать.
