В отличие от рязановских героев из любимой народом комедии «Ирония судьбы» мой дед ходил в баню не только в Новый год, а гораздо чаще. Он ходил каждую субботу. Исключением могла стать лишь неделя, когда на субботу выпадал какой-нибудь страшный церковный праздник. Тогда он мылся накануне. Так вот каждая суббота у деда была посвящена бане. Это сейчас печки придумали металлические, которым хватает охапки дров, чтобы и вода вскипела, и на полок от жары залезть невозможно стало, а тогда банная печь отдаленно напоминала паровоз, в утробе которого где-то находилась каменка, где-то располагались колодцы и другие премудрости.
Все эти хитрости выходили на тело печки дверками, вьюшками различных размеров и просто вынимающимися кирпичами. К тому же в печь был вмонтирован огромный чан (дед называл его казаном) под горячую воду, который закрывался тяжеленной деревянной крышкой. Топили баню долго, и только дровами, потому что конструкция печи предполагала прохождение дыма через камни каменки, накаляя их почти добела. Каким-то особым чутьем дед определял, когда баня готова. Тогда кто-нибудь из женщин шел мыть пол, скоблить полки и чистить золу. Когда все приготовления наконец заканчивались, дед, натянув на босу ногу валенки, накинув на плечи полушубок и взяв под мышку шуршащий, огромных размеров веник, шел в огород, где почти на берегу стояла подслеповатая банька.
Если моим родителям доводилось бывать в субботу в гостях у деда, то мне, губастенькому большеголовому крепышу лет пяти-шести с вечно нахмуренными бровями предстояло привыкать к настоящей бане, потому что «не маленький уж с бабами-то в тазике сидеть». И каждый раз, веря, что я на самом деле уже взрослый, нес следом за дедом его свежие кальсоны и свое бельишко, подражая ему, так же согнувшись и чуть прихрамывая. И пока я в предбаннике стаскивал с себя все носки-рубашки, напарник мой уже колдовал внутри, где (хотя баня и топилась по-белому) было, как у негра, извините, под мышкой и всегда пахло дымком.
Потом дед выходил в предбанник весь мокрый от пота, садился на лавку, застеленную чистым домотканым половиком, густо паря под потолок всем телом. Отдохнув, вставал и, подталкивая меня горячей и влажной ладонью, говорил: «Пойдем париться, сударик, а то уже совсем здесь посинел». Внутри он доставал из тазика уже распаренный березовый веник и клал его на сухой и горячий полок, а потемневшую и впитавшую в себя аромат весеннего березняка воду зачерпывал оловянным ковшом на длинной ручке, открывал дверку каменки и, крикнув: «Берегись, сударик!», плескал внутрь печки.
Я всегда боялся и ждал этого момента. Там внутри раздавался взрыв и клекот, вода враз превращалась в пар, который вырывался сквозь открытую дверцу, наполняя баню нестерпимым жаром и неповторимым ароматом березы, дегтя и дыма. Я, почувствовав, что уши могут свернуться в трубочки и облететь, подобно осенним листьям, падал на пол, а дед, напялив старую, ни на что не похожую шапку, кряхтя доставлял свои сухие костистые мощи на верхнюю полку. Там, потряся веником над головой, чтобы просохла лишняя влага, начинал утюжить себя с подошв, постепенно продвигаясь все выше и выше. То чуть касаясь кожи, то хлестко проходясь по груди, спине, ногам и тому, что между ними, кряхтел и крякал, поддавал еще, растирался веником, ложился на живот и говорил, чтобы я пошлепал ему поясницу. Я не отказывался, а он ворчал, что так хлещут только блудливых коров, а надо, дескать, с оттягом. Потом он парил меня, похоже, в щадящем режиме. Я кряхтел, сначала подражая деду, а потом стонал просто от того, что не было сип терпеть это пекло или убежать в предбанник. Потом мы отдыхали и пили успевший нагреться квас, в котором плавали поджаренные ржаные крошки. А я в который раз слушал, как дед, отслужив у Буденного, возвращался домой. Взойдя на гору Каменку, оглянулся и увидел за собой, якобы, дивизию (не меньше) вшей. Чтобы не вести их домой, снял дед свою почти новую шинель, свернул в скатку и быстренько ушел, введя таким образом насекомых в заблуждение.
Потом парились еще и опять отдыхали. А потом у деда в руках появлялся похожий на кирпич кусок хозяйственного мыла и солидный пучок мочала, которым мы шоркали друг друга, причем дед принуждал прилагать 'к его спине все мои оставшиеся силенки, а мне бы хотелось вообще избежать этой процедуры.
Когда, обсохнув и кое-как одевшись, с полотенцами на шеях мы опять через огород пробирались к дому, я совершенно не чуял своего тела и забывал подражать деду. Потом по очереди шли в баню все остальные, и дед, причесав набок редкий чубчик, лукаво подмигивал образам, садился во главу стола, на котором уже пыхтел самовар, горкой лежали плюшки и шаньги, по блюдечкам янтарел мед и соблазняло клубничное варенье.'
В. БОГАНОВСКИЙ.
Коли понравилось, ставьте лайки, ребята. Комментируйте, подписывайтесь на канал