Глава 15
— Все это брехня,— покраснела Одарка, идя рядом с ним.— Тьфу, как мерзко брешут! А что, Данило, если бы это была правда? Ты бы и... ему передал?
— Было бы очень хорошо, если бы это была брехня. Такого не передают друзьям. Мне известно, что поручик болен сифилисом, берегись его, Одарка...
Страшный ход сделал Данило. От его внимания не ускользнула тревога, появившаяся в глазах девушки. Она оглядывалась без видимой надобности, но старалась держать себя спокойно, не выдавать своих намерений, того, о чем недавно думала. Испуганно посмотрела на Данила, замедлила шаг, потом остановилась. Будто змея ужалила трепещущее сердце. Перед глазами стояла могучая фигура Данила, шедшего в густой мгле, опершись на ручки плуга. Одарка чувствовала, что она не выдержит и во всем признается ему... С кем же ей посоветоваться, кому открыться, как не ему, другу... комиссара?
А Данило по-своему понял замешательство Одарки. Его будто бы уже ничего не интересовало.
— Хотел я, знаешь, кое в чем признаться тебе. Но сейчас такое творится в селе. А тут еще этот пристав. Давно бы уже явился к ним, может, стал бы тоже служить в кавалерии Шкуро, как и сын Фесенко. Всем известно, как я люблю коней, как езжу в седле, хотя и шахтер...— говорил Данило, не глядя на Одарку.
А она чувствовала, что ее голова вот-вот треснет от мыслей. Под плугом дрожала земля, у Данила на руках напряглись мускулы, а с его уст срываются такие слова... Правда ли это? Или ты, Данило, дурой считаешь Одарку? Но ведь все-таки это разговор со своим человеком. Со своим... Вот так идет она рядом с этим пахарем, а он мог быть и не Данилом, а ее мужем. Такой сильный, смелый. Кавалерия Шкуро... Заливай, шахтер! А за сифилис спасибо, хотя Одарка и не такая глупая, чтобы бросаться на поручиков, имея... живого отца своего будущего ребенка...
— Не женское это дело, за плугом ходить, Одарка, Если бы я не был таким бедняком... К тому же шахтер, черт возьми.
— Ты, наверное, смеешься надо мной?
— С чего бы мне смеяться, когда тут плакать надо. Обо мне такое болтают, что самому страшно становится. Я же видишь какой — вот тут и весь: у меня даже оружия нет. А в селе казаки, оружие...
— Какие там казаки, не прикидывайся. Говори, что тебе от меня нужно... Одарке стало жаль Данила. Его забота о ней и ревность за друга казались такими искренними, а главное, такими нужными ей. Почему бы и не посоветоваться? Сдерживала девичья стыдливость, толкала на путь утаивания своего позора. Пусть говорят и о ее связи с приставом, она стерпит... Но чистосердечность Данила была такой подкупающей.— Какие там казаки?— повторила она.
Данило в это время принялся налаживать, сработавшуюся пятку в плуге и, сворачивая на ходу, подпятком оббивал зацепившиеся за нее корни.
— Надо бы поремонтировать. На селе, наверное, ни одного кузнеца нет из-за этих казаков...
— Да нет же их, говорю....
— А где же они? Передавали, что их наехало полное село. Так нет, Одарка? Это мне и нужно узнать, если сказать откровенно,— произнес Давило таким тоном, будто впервые слышит об этом, хотя и делая вид, что борозда его интересует прежде всего.
— Это все разговоры. Они от одного твоего имени пулеметами открещиваются.
— Ха-ха-ха! Ну и шутница! Пулеметами открещиваются. Сколько же их, пулеметов, в селе? Если один какой-то показали...
— А ты уже и знаешь? Кто тебе сказал? Ведь это же секрет...
— Ну, вот видишь. Почему бы мне и не знать. Ты же знаешь, так какой это секрет.
— Клянусь, отец тут не виноват...
— Я и не виню...
— Нет, ты, может, подумаешь, что отец хотел получить его. Ей-ей, отказывался. А он припер его ночью. Они вообще заботятся об оружии, настраивают против вас людей... Да ты, может быть, обманываешь меня, Данило? Ну, как знаешь, а Одарка вам не враг. Зашел бы ты к отцу, поговорил с ним. Страшно нам, одиноким.
Зайти, Одарка, мне не с руки, когда Андреи Шарапа носится с обрезом но селу...
— А ты что, совсем безоружный?— Одарка засмеялась.— Да не бойся. Приходи, сама буду стеречь тебя от Шарапы. Про него... про Феодосия отцу скажешь. Я же от него... я..,
Данило бросил ручки плуга, подошел к Одарке, Взял ее за плечи. Мужественный, добрый, так и хочется прильнуть к нему, чтобы защититься от позора, от сплетен о приставе... Но как узнать, искренен ли с ней Данило, что он знает, что думает о ней и о ее отце?
— А плакать не надо, Одарочка. Да еще и в поле. Советую не горевать, а подумать о том, что я тебе сказал. Берегись их, а сама жди. А к отцу, может быть, и загляну. Не следует и ему связываться с теми бандитами... До свидания на сегодня, а завтра, как говорят, настанет день — настанут и новые заботы.
Он медленно уходил, такой же .суровый, добрый и такой удивительный. А у нее в груди рос комок, и, как только скроется Данило, он схватит ее за душу, выльется слезами
Позвать его, упасть перед ним на колени, умолять. Спасай мою душу, направь ее на истинный путь.
Данило никогда.не видел Одарку в таком отчаянии. Прощаясь, просил передать сестре, что он .хочет встретиться с нею.
— Прошу тебя, Одарочка, скажи ей, что я страшно соскучился по дому и горю желанием вернуться к ним. А теперь будь здорова, чернобровая... Не надо плакать, говорю тебе... Помалкивай, если обо мне кто-нибудь спросит. И широкоплечий Данило по пахоте медленно уходил от расстроенной Одарки. Она оторвала руку от глаз, не вытирая слез, согласно кивала головой. Потом вытерла рукавом лицо, взялась за ручки плуга.
Скрипело несмазанное колесо в плуге и, казалось резало мятущуюся душу взволнованной девушки, как бы еще больше осиротевшей.
В последний раз поглядела на церковную землю, осоку. Ома шелестела как-то по-особенному, возбуждая в душе Одарки новые тревожные мысли, наполняй отчаянием.
«Пропащая жизнь»,— словно обухом по голове, вдруг вспыхнула неожиданная мысль.
Что делать с пулеметом, Южим Пудря не знал. В разговоры с богатыми хозяевами не вступал, а бедняки сами чуждались его, согретого властью Келебердинова вояки, искалеченного в боях с партизанами. Испытал острую необходимость переброситься словом с кем-нибудь из односельчан, узнать, что нового. Пока живет человек, про жизнь думаем, а не про смерть. «Верно ли, что снова создан штаб во главе с Данилом Писковым?» — будто ненароком спросил однажды у Собченкового парня, с которым вместе в лесу горе мыкали. Не считал его сообщником» но формальное право на такой вопрос имел..
— Не прислушивайтесь ко всякой комбедовской брехне,— со злостью ответил Собченко и спросил:— Оружие у вас есть?
— А как же,— неопределенно ответил Южим.— тебе, Демид, нужно трехдюймовое орудие, ради белого дня, или только пистолет, а может, двустволка? — пошутил он, давая понять, что оружия у него нет.
Собченко не очень-то поверил ему, свистнул и все-таки сказал, что «в воздухе пахнет жареным».