Как известно, английские дожди отличаются несносным характером и ужасной упёртостью. Это знают все, кто хоть раз бывал в Англии. Вечером пятнадцатого октября как раз шёл такой дождь — сильный и неумолимый. С раннего утра он мучил жителей Лондона, не прекращаясь ни на минуту. Из-за этого несносного ливня дороги кое-где стали походить не на дороги вовсе, а скорее на непроходимую жижу болот, поэтому миссис Линн, служившая экономкой в доме мистера Генри Уильямса, была очень рада, когда выше названный мистер Уильямс прибыл домой поздно вечером. Плащ его был мокрым насквозь, а ботинки нещадно испачканы грязью.
— Миссис Линн, будьте добры, распорядитесь, чтобы в гостиной растопили камин, — сказал мистер Уильямс, снимая плащ. — В моё отсутствие кто-нибудь приходил?
— Только мистер Гуднсон, сэр. Он оставил письмо. Я положила его на столе в гостиной, — ответила экономка. — Дождь-то какой! Надеюсь, Вы доехали хорошо?
Мистер Уильямс кивнул в знак согласия, и экономка удалилась.
Ровно через полчаса сэр Генри сидел в гостиной, а рядом с ним на серебрянном подносе дымился чай. Полумрак в комнате разбавлялся лишь огнём камина, и в бликах неяркого света лицо мистера Уильямса казалось осунувшимся и болезненно бледным. Он сидел молча, погружённый в свои мысли. Так он провёл четверть часа. Когда же взгляд его упал на письмо, он с лёгкой улыбкой взял его в руки и осторожно вскрыл.
Записка была короткой. Почерк аккуратен, если не сказать строг. Ровные буквы будто жались друг к другу, не было ни размашистых завитушек, ни каких-либо других подобных украшений. Такая манера почерка обычно свойственна юристам, прокурорам и остальным представителям серьёзных профессий.
Мистер Гуднсон был юристом. И короткое письмо этого достопочтенного джентльмена содержало следующее:
Лондон,
15 октября 1895 г.
Уважаемый мистер Генри Уильямс!
Спешу заявить, сэр, что документы кампании "Уильямс и Хокинс" будут переведены на Ваше имя в самое ближайшее время. Для решения некоторых вопросов, касаемых дальнейшего ведения дел, прошу Вас явиться в контору "Wilson & Wilson" на Грейс-стрит завтра в 16:00.
В связи со смертью вашего друга и компаньона вновь выражаю свои соболезнования.
Преданный Ваш слуга,
Эдмунд Гуднсон.
В доме было тихо, только мерное тиканье старых немецких часов да стук дождя разрезали навязчивую тишину. Отложив письмо, мистер Уильямс долгое время сидел неподвижно и, когда дрова в камине вспыхнули, он нервно вздрогнул.
Старые дома всегда полны шорохов, скрипов и звуков. Часто такие особняки ведут будто отдельную жизнь — в них бьётся своё сердце. И чем старее дом, тем слышнее его дыхание. Но у мистера Уильямса слишком сильно были напряжены нервы, и любой шорох заставлял его вздрагивать от неожиданности. Впрочем, причина этому крылась вовсе не в усталости...
Двери гостиной тихо скрипнули. Мистер Уильямс взглянул на них, а потом, будто умалишённый, вскочил с кресла и бросился к камину. Схватив железную кочергу, он принял боевую позицию и грозно крикнул:
— Убирайся, Хокинс! Немедленно убирайся отсюда!
В дверном проёме виднелся силуэт мужчины, только был он едва виден, почти прозрачен. Костюм его выглядел безупречно чистым и аккуратным, белёсый силуэт дорогих часов охватывал руку, в петлице был вставлен цветок.
Призрак, названный Хокинсом, медленно двинулся в гостиную, издавая тихие невнятные звуки.
— Ты слышишь меня?! — снова крикнул мистер Уильямс как можно смелее. — Убирайся!
Хозяин дома усердно тряс кочергой перед призраком, чувствуя при этом, как трясутся его колени. А привидение продолжало медленно двигаться прямо на мистера Уильямса, будто и не слыша его слов.
— Старина, — хрипел призрак. — Утро... Утро чудное. Поужинаем сегодня на Флит-стрит?
Мистер Уильямс в отчаянии застонал, схватившись за голову, затем выбежал из гостиной в холл, пытаясь найти прислугу. Немецкие часы отбили одиннадцать вечера. На улице не прекращался дождь.
— Уходи, Хокинс! Ты не напугаешь меня. Уходи! — повторял мистер Уильямс, смотря на призрака стеклянными от ужаса глазами.
Привидение вылетело в холл. Огромная фарфоровая ваза неожиданно зашаталась и с ужасных грохотом повалилась на пол.
— Ты проклят, Генри, — хрипел Хокинс.
Призрак приблизился к мистеру Уильямсу. Хозяин дома, оцепеневший от ужаса, чувствовал только, как привидение взяло его за руку ледяными пальцами, и в то же мгновение в его руке оказалось что-то холодное и тяжёлое. Цепь от часов. Та самая, которой мистер Уильямс задушил Хокинса три месяца назад. Серебряная старая цепь от дедовских часов мистера Уильямса.
— Ты не прощён! — вопил призрак. — Не прощён!
Дом захлестнул ночной мрак, тени завладели пространством холла. Мистеру Уильямсу стало жарко и душно. Стук сердца заглушал крики призрака, дышать стало непосильной задачей. Мистер Уильямс, чувствуя, что сейчас лишится рассудка, выбежал из дома на улицу. Под ледяным дождём он бежал долго, не разбирая дороги. Наконец, через некоторое время сэр Генри обессиленно упал на колени, громко смеясь. Судорожный плач и смех продолжались некоторое время, а затем мистер Уильямс затих. Дождь не прекращался всю ночь.
На следующее утро миссис Линн, служившая экономкой в доме покойного мистера Уильямса, говорила одной из служанок:
— Бедный наш хозяин! Ты помнишь, Мери, как он переживал из-за смерти его друга? Месяца три прошло, как нет мистера Хокинса?
— Да. Страшные дни, — сказала Мери. — Знаете, я плач слышала из спальни хозяина, а то и того хуже — крик или разговоры. Он будто с мистером Хокинсом говорил.
— И кому теперь достанется их фирма? Сомневаюсь, что сэр Генри успел сделать завещание... Бедные люди... Убери осколки вазы, Мери. Вон там, в гостиной.
— Миссис Линн, — сказала одна из служанок. — Я нашла под часами в холле цепочку.
— Оставь её на столе, Лена. Скоро приедет врач. Нужно бы поскорее убрать здесь.
Спустя некоторое время дом покойного мистера Уильямса снискал плохую славу — никто из новых жильцов не оставался тут больше, чем на месяц. Говорят, что в доме по ночам слышится бормотание и смех, а ровно в одиннадцать часов вечера по холлу ходят два призрака и говорят об ужине на Флит-стрит.