Будь я еврей не на половину, жил бы сейчас в «двушке» и ездил бы, ну, допустим, на «Тойоте». Но мать моя — женщина русская, кроткая и всепрощающая. Так что когда я увидел, как «Мерседес» сменил квадратные фары на овальные, было уже не до «двушки». Ксеноновый взгляд пленил. Всё ведь должно быть прекрасным в русском человеке: и душа, и автомобиль. Квартиру пришлось купить поменьше, ровно на комнату. Пускай. Зато дом новый. И так непросто было объяснить матери, заведующей франко-немецкого зала библиотеки им.Некрасова, откуда у оценщика из ломбарда (лучше выдумать не мог) средства на двухкомнатную. А вот соседям по клетке объяснять не понадобилось. Двое из следственного комитета, один из прокуратуры. Здороваемся в лифте. Все мы прекрасно знаем, откуда берутся деньги. Разница в одном: моя копилка смертных грехов потяжелее. Наверное, поэтому они слегка воротят свои трехподбородковые мордочки. А может, просто завидуют — у меня-то нет генералов, которые в любой момент «отстругают» на ковре за недостачу. «Мерседес» стоит под окнами, черный. На снегу. Глаз не оторвать. Мама про него не знает. Она считает, что тридцать — «семейный» возраст.
— Квартира своя, Борь! Своя! Пора уже и мне на дачу, с внуками поиграть. У Твардовского в твои годы уже две дочери было!
Мама с детства любила Твардовского. Ну ничего. Зато у него пятисотого «Мерседеса» не было в мои годы. Ну не пятисотого, а триста двадцатого. В салоне я попросил снять цифры, тоже, наверное, по велению своей полурусской души.
День начинался удачно. Утром был звонок из «Пражского аукционного дома». Пять копеек 1904 года мои. Их всего пять на свете. Полированные пробники. Пять! Отдал пятнадцать тысяч долларов и остался на мели. Но безденежье недолговечно, а такая покупка, она еще принесёт мне недостающую комнату. В лифте ехал с серым от табака прокурором.
«С наступающим», — и глазки в пол.
Забрался в машину, положил руки на руль и вроде бы как задумчиво смотрю на свой дом. На самом деле, сложно не улыбаться оттого, как всё неплохо. Наш дом похож на стенку из спартаковцев. Длинный и красно-белый, только крыша зелёная. Будто ребята зимой играют в шапочках. Включил радио и рванул. Серьёзный парень просто обязан оставлять за собой клубы снега.
Что же ещё хорошего было? Пятачок… Ещё дед Борис неожиданно соскочил и передал ядерный чемодан молодому преемнику. Хорошо это или плохо? Посмотрим, как соседи январские проведут. Если рожи обыкновенно отёкшие и спокойные после многих ночей звона рюмок и пения «убили негра», значит, всё будет по-прежнему. Последний день декабря, года и века. На лобовое ложится то ли снег, то ли дождь. Небо желтое, нездоровое. Пробок нет. Ни одна собака не подрезает, и я нарочно еду поближе к Яузе, в левом ряду, медленно и торжественно. По всем волнам один Кремль. Отставка. Назначение. Преемник. Совещание. Отставка. Лишь бы бабы у Валеры сегодня поглупее собрались, а то привёз в прошлый раз, один филфак. И вот толкутся, как сестры, в чёрных водолазках с кулончиками на голодающей цепочке. Кто им всем так нескладно врёт, умненьким, что тёмная помада, каре и заумный трёп — это привлекательно? Долго потом с Валеркой ржали над «ой, мальчики, а вы что, бандиты?»
«Да нет, что вы, вот Валерий — биограф Ольги Книппер, а я перевожу его труды на шведский и норвежский языки».
Сегодня Валера обещал Тимирязевку. Что-то у него там в аренде. Это лучше, конечно, чем заумь. Больше шашлыка, меньше вопросов и волнительная, молчаливая ночь.
Всё! Всё было хорошо, или, как бы сказали предки моих других кровей, — беседер. Но Бог рушит не только города, но и планы. Мне позвонили.
— Привет, Витя. С Новым! И тебя! Не могу, Вить. Я к Валерке, у него жена в Испании с детьми. А может, ты к нам? Хорошо. Скоро буду!
Вот так. Если Витенька произнес «за тобой долг, Боря», значит, я еду к Витеньке. И долг немалый, он всего-то мне летом жизнь спас и до этого разговора не напоминал. Выключаю телефон. Что соврать Валере, я ещё придумаю, мне ведь сказали «приезжай один», и «побыстрей», и «чтоб никто». Первый съезд на Садовое, с обидой за Новый год без волшебства, я пропускаю и въезжаю на второй. Мне на кольцо, на Профсоюзную, на Калужское шоссе, к Витеньке, на Пахру.
Виктора за глаза звали Витенькой. И не странно почему. Он был очень тихим, застенчивым. Даже кротким что ли, если так можно о мужчине. Когда волновался, а волновался он часто, особенно когда торговался, он заикался. И всех называл на «Вы», и молодых, и старых. «Ддда вы сэсэ с ума сошли. Это ттто мусор». — И покупал хорошую вещь как ничтожную. Ещё Витенька на один глаз был косым, из-за чего выглядел уязвимым и безобидным, а значит, порядочным. Он вообще был как будто русскоговорящим иностранцем. Ездил на старой помойке, при его миллионах. Жил за городом, постоянно жил, а не как все, по выходным. Был человеком семейным. От Валериных приглашений отмахивался. Алкоголь не пил и не курил. И что главное, не ел мяса. Обожал своих двух дочерей и тратил состояние на гувернантку Анну из Англии. В общем, был святым, а стало быть Витенькой, а не Витей.
Его дом стоял в необыкновенном месте. Лес не смешанный — простонародный, а сосновый. Он мне как-то рассказывал, что была здесь усадьба, из которой сделали больницу для кремлят с астмой. В оттепель построили лагерь для простых детей с астмой, но лечились там только кремлятские детишки. А в наше время построили восемь дач. Семь — чиновничьих. Одна — Витеньки. И стоят эти дачи вдали от всего суетного. Только сосны и замерзшая речка. Тихо так, что слышно, как за сто метров шишка падает.
Я свернул по указателю на пустынь, проехал монастырь, череду заброшенных полей и въехал в лес. В глубине две вышки, на каждой по охраннику. Витенька, видимо, заблаговременно дал заявку, и ворота разошлись, как только мой номер стал видим. На улице резко потемнело. До нового тысячелетия оставалось часов шесть.
Витенька стоял у крыльца и махал рукой, как пионер родителям. Он становился всё ближе и ближе. Снег тихо хрустел под машиной. Где-то глубоко внутри грудной клетки становилось одиноко и жутко. Ничего доброго эта поспешная встреча в семейный для Витеньки праздник не предвещала.
— Пэпривет, Борь. Тэты телефон выключил?
Киваю.
— Симку вынул? Я вспылил тэтут. И я я я растерян. Про Виталика я знал, дэдавно.
— Какого Виталика?
— Дэдэда, шофёра моего. Не перебивай.
Когда с тобой говорит косоглазый, как-то непонятно, куда смотреть, чтобы его не обидеть. Лучше, наверное, на переносицу.
— Женечка давно с ним жила. Ну, я терпел кэкэкак-то. Ну что я могу? Ну не спортивный. А так думал, пусть хоть с Виталиком, хоть всё под контролем.
Я стоял и не перебивал. В голове было свежо. «Только бы одного Виталика», — надеялся я.
— А тут на Новый год! — Витя завизжал. — Нэнановый год! Я детей с Анной к тёще отвёз, вэвино купил, свечи. А она, давай, говорит, Вэвиталик с нами встретит? Ну, в открытую уже.
Он замолчал, читая меня. Одобрю ли я сейчас то, что он натворил? Я закурил и одобрительно кивнул. Праздника сегодня не будет.
— Ну пэпсиханул я. А теперь её нет. — И он заплакал.
«Значит двоих. Господи, Витенька, только не плачь, на тебя и так-то без слёз не посмотришь».
— Пошли в дом, Вить. Показывай.
— Ага. Только докури тут. Я я я запах не переношу.
Атмосфера не была новогодней. Она была немецко-рождественская. Высокий зал со вторым светом. Стол, сервированный на двоих. Открытые вина — я не разбираюсь, но точно дорогие. Камин зажжён, и рядом с огнем зона для послеобеденных бесед. Мы с Витей сели в два свободных кресла напротив Женечки и Виталика. Красивая у него была жена.
Фигура точно была хорошей. Высокая грудастая баба, втиснутая в зелёное платье с вырезом. А вот личико осталось только на фотографиях. Всё что было выше челюсти, смешалось в супрематистский портрет. Глаз — один, несколько верхних зубов, рыжие волосы и еще что-то мясное. Лучше, конечно, не вглядываться. Затылок, наверное, такой же. Виталик, наоборот, удивленно смотрел в потолок. Голова запрокинута, лицо целое, волевые скулы и рязанская челка, а вот там, где были пресс и могучая грудь, остался багровый кратер.
— Вить. А ты из чего стрелял?
— Ага, сейчас.
Витенька вскочил и убежал в комнату. Вернулся с красивой коробкой, подарочной. В бархате лежали револьвер и три из положенных шести пули.
— Ты им самолёты сбивал?
— Да это подарок. Я вэвообще не знал, что сэстрелять умею.
— А тут сложно промахнуться.
Я забрал коробку и стал изо всех сил думать, быстро, очень быстро думать. Ну, собственно, за этим я здесь.
— Так, Вить. Выстрелы очень громкие. В доме точно никого? Соседи должны были слышать.
— Соседей нет, — Витенька переставал заикаться, когда отвлекался на детали. — Все в Австрии, на лыжах. Один тут только, но это в километре отсюда. Участки-то большие.
— Когда они сюда въехали? Через охрану?
— Они не въехали. Он у меня тут живёт… жэжил, в гэгостевом домике.
— Хорошо. Нам, Витя, неслыханно везёт. Ты вот что. Поезжай сейчас на моей машине до охраны. И позови их на серьёзный разговор. Скажи какую-нибудь чушь — мол, посмотрели на эту машину, а теперь забыли раз и навсегда, что такая заезжала, скажешь полковник ГРУ, сам Семён Григорьевич на Новый год пожаловал, и ни одна живая душа не должна об этом знать. Что бы ни случилось. Кто бы ни спрашивал. Этот «Мерседес» не въезжал и не выезжал, ну и припугни детьми.
Витенька остановился в дверях.
— Дэдети — это святое.
— Хорошо, Вить. Тогда мамами.
И он ушёл. Дверь захлопнулась. Завёлся мотор.
Под раковиной я нашёл целлофановые пакеты — сюда, значит, попадёт всё, что не нужно. С пулями повезло. Женечкина лежала на полу, метрах в трех от убитой. Одна из Виталиковых упала по-товарищески рядом. Водитель оказался тяжёлым. Я повалил его на пол и осмотрел. Та, что вылетела в районе грудных позвонков, здорово подпортила атлетическую спину, а вот пресс, наверное, сжался, ну или Бог его знает что, но что-то оставило пулю в брюшной полости. Да… Хлюпенький револьвер. А выглядит грозно. Это, конечно, нам на руку, дырки в стене нам совсем не нужны. Мёртвых пришлось раздеть. Виталик как Виталик. А вот на Женечке Витенька зря женился. Она даже полуголовая хороша. Ох, Витя, Витя… Красивая жена — чужая жена. Такая жопа! Жаль, холодная.
Дом был скандинавского типа, деревянный, с высокими витражами. В таких я еще не бывал. Я открыл стеклянную дверь и выволок одного за другим в снег и сразу оттащил метров на пятьдесят, туда, где, видимо, летом заканчивается газон и начинаются сосны. Хорошо, сугробы небольшие. А вот температура падала. Виталику-то уже без разницы, а мне вот в праздники с соплями лежать совсем не хотелось. Когда я подтащил к любовникам прострелянные кресла, вернулся Витенька и вышел на веранду.
— Я им всё сказал, как надо! — крикнул он мне.
Нет, ну точно не от мира сего.
Я вернулся в дом и вежливо попросил его больше не кричать. Витенька явно приободрился, не увидев того, что недавно натворил.
— Вить, вот её цепочка, их крестики, три кольца. Они должны исчезнуть. Ясно? Никаких ломбардов.
— Тэтэты шэчто? Этэто дочерям всё, от матери дэдостанется.
— Витя! Они должны исчезнуть где-нибудь в реке, далеко и навсегда. Ясно?
— А! Ясно, — и он убрал их в нагрудный карманчик. Выкинет, как же. Витеньку надо знать. Переплавит и в ломбард, но не скоро.
— Так, Вить! Мне нужно, чтоб ты открыл гараж. Понадобятся лопата, топор, жидкость для розжига и дрова. Меня не будет долго. Ты, пожалуйста, вымой полы. Хорошо? У тебя пол плиточный. Будет несложно.
— Пэподогреваемый, — вставил он.
— Да. Это тоже хорошо. Отмой пол до блеска. Всё перепроверь. Все тряпки в целлофановые пакеты и на улицу, вот к тем, — я указал пальцем, — с их одеждой. — Ещё вопрос. Кто заметит, что кресел стало два? Дети? Англичанка?
— Тёща! — воскликнул он. — Жаль, что её здесь не было, сэсука.
— Тогда вот что, я эти два тоже заберу, а ты через пару дней купи такие же, но не там, где брал, и без доставок на дом. Так, и бутылку мне, коньяка, а то холодно. Будь добр.
Ох, родная русская земля, как же ты, сука, неподатлива зимой. Яма нужна большая. Два на два, а это восемь кубов. Я отпил коньяк и решил, что полтора на полтора тоже сойдёт. «Вот так всё и делается», — думал я и уже копал. Мне ещё повезло, что декабрь был дождливый. Лопата уходила всего сантиметров на пять, но хоть не отскакивала. Да, мне повезло. А Виталику — нет.
Вообще физический однообразный труд крайне вреден. В пустую голову может забиться чёрт знает что. Я стал вспоминать, как меня в своё время выручил Витя. Так быстрее копалось. Вышел из Бутырской тюрьмы наш общий знакомый, и вышел он немного странным, не таким, каким зашёл. Какой-то нервный, даже трусливый. И как-то в воскресенье подходит к нам, ко мне и Виктору, и предлагает подборку петровских рублей. Ну, самих монет на руках у него, понятно, нету. Помню этот список. Помню, как сидел, и как чуть не поперхнулся кофе, и как посмотрел на Витю. Минимум за двумя предметами можно было бы пробегать всю жизнь. Но один был уникальным. Рубль Петра, тип «матрос» из-за одежды на портрете, под которым видна дата 1655. То есть сначала был европейский таллер, потом на монетном дворе Алексей Михайловича его надчеканили всадником с копейки и клеймом года, и таллер стал ефимком. И бродил ефимок по рукам лет семьдесят, пока его не изъяли и не перечеканили в петровский рубль, да так криво, по-русски, что остались видны и латинская надпись Брауншвейгского княжества, и всадник с копьём, и 1655. Помню, как товарищ наш ушёл, а Витя сказал мне: «Так не бывает». И он был прав. Такой монеты я так и не встретил. Витя позвонил в свою милицию и постучал. А уже вечером в указанное место вместо меня пришли сотрудники и задержали нашего знакомого. Монет у него никаких не было. Но был пистолет и паспорт гражданина Словении. Вот за пистолет он обратно и сел, ну а Витя ещё звонил и дэдэдоговорился о его сердечном пэпэприступе в сизо. А ведь план был прост. Не скажи мне тогда Витя «так не бывает», повёз бы я сто тысяч долларов и не копал бы сейчас могилу на свежем воздухе.
— Кэкэкрасивый ты пятачок взял!
Я чуть не подпрыгнул. Витя стоял за спиной.
— Я сам дедедесятку давал, больше — пожадничал. А когда узнал, что это ты за пятнадцать взял, пожалел. Тэты всё правильно сделал. Покажешь потом?
— Да. Конечно.
— Ну лэладно. Я в дом. Холодно тут.
— Давай, Вить. С наступающим!
— Ага. И тебя!
К полуночи братская яма была готова. Я сел на край, взял сигарету и бутылку. Посмотрел на Брайтлинг. «С новым годом, Боря. С новым счастьем!» Где-то за домами загрохотал салют. Видимо, во дворе того, который в Австрию не улетел. Подошёл Витя и молча сел рядом. Он пил вино.
— Вить, ты ж не пьёшь?
— Да, — махнул он в сторону леса. — Перенервничал сегодня. Чуть-чуть можно!
Мы чокнулись бутылками.
— Знаешь, Боря. Я, наверное, в Лондон перееду.
После вина его речь окончательно выровнялась, а косой глаз стал грустным и мокрым.
— На Сэйнт Джеймс гейт. У меня там квартира.
— Куда?
— Ну, Вэвэворота святого Якова. Район такой. Как Пэпэпатрики у нас.
— А, ясно. В доме не сможешь жить?
Я посмотрел на окоченевшую парочку.
— Да причём тут? Нет! Ты новости смотрел? Нового видел? Всё, Боря. Наше время закончилось. Ну, ещё год-другой поработать осталось. Потом всё. Совок. Тэтэтолько мэмэнеджером.
— А там кем работать будешь?
— Ой, Боря! Там для нумизматов рай, и без агрессии нашей. Честным оценщиком.
«Ну-ну, Витенька. Женись только на ком-нибудь пострашней». Салют закончился. Ночь снова заглохла. Вот и весь праздник.
— Ладно, Вить. Ты иди в дом. Мне доделать тут надо.
— А! Не мешаю. Знаешь, Борис?!
«Господи, да уйдёшь ты или нет?»
— Вот ты когда-нибудь напиши о нас рассказ. Да. Такой бессмысленный, бесполезный и красивый, как павлин. И назови «Русский мир».
Витенька наконец ушёл, довольный собой и своим красноречием. Теперь понятно, почему не пьёт. Из таких как попрёт, не остановишь.
Виталик первым рухнул в могилу. За ним — его дама сердца. Дно уже было завалено порубленными креслами. Глаза я ему уже давно закрыл. Лежат теперь друг на друге, шофёр и его всадница без головы, или без ума, тут можно долго шутить. Я спрыгнул к ним и разомкнул порочные объятья. И стал черенком выбивать зубы. Лучше будут без лиц. Через час прогорели. А ещё через два — ровная земля.
Когда прощались, я допустил непростительную оплошность.
— А она точно изменяла? — я хотел пошутить, чтобы разрядить молчаливую атмосферу общей тайны. Но Витя посмотрел на меня так, что я тут же вспомнил, что мы не задаём вопросов, это раз! Это два и это три. Наверное, он так же и на них смотрел, когда с револьвером вошёл. Впрочем, он быстро простил мою глупость и сказал: «Я теперь твой должник», — что в действительности значило «мы квиты».
— А хочешь, оставайся? Ты пил. Утром пэпрокатимся, тут дача Тэтвардовского рядом. Папапогуляем. Пэпроветримся.
— Нет, Вить. Спасибо, мне ещё к Валерке, — откровенно соврал я. Да и я ему тут не нужен, это он так, из вежливости. Я собрал пакеты, отнёс их в багажник, ещё раз обошёл гостиную и уехал. Коньяк я взял в дорогу, чтобы не заболеть. Первое января. Не будет на пути патрульных. Патруль либо пьёт, либо пьяно спит.
Давно, ещё школьником, я видел в музее картину. Голубая Яуза, и в неё прямо из бани прыгают голые бабы. Толстые и чистые. А сегодня, утром первого января, она, чёрная, течёт мимо моих двух окон. На её дне, среди прочих тайн — завязанные пакеты. В них платье с вырезом, туфли, чёрные брюки, китайский ремень Gucci и кирпичи. Сна нет. Хоть стой, хоть лежи. За стеной поют «убили негра, убили». Всё у нас будет хорошо. Гонит Витенька.
Автор:Анмарт.
Из рассказов Бориса Лейбова