На другой день на хутор Кяршиса забредает новый посетитель, у которого, может, гектара на два — на три больше, чем у Балтадониса. Мол, одна голова хороша, да две, пусть и глупые, лучше, чем одна умная. Хочется, мол, посоветоваться. Живым в землю лезть или выждать, пока тебе глаза закроют?
У Феликсаса Кяршиса по этому вопросу твердое мнение, но все же он темнит, напускает туману, и сосед топчется в нерешительности. Кто знает, может, лучше не дожидаться вечера, который утра мудренее. Может, Путримас и не зря над ухом жужжит, кружится над тобой, как степень над хвостом кобылы? Черт расставил силки, только. Не все в них попадаются. А коли и попадаются, то не всех один конец ждет.
— Ты, Феликсас, не ловчи! Выкладывай прямо. Ты-то как собираешься поступить? — напирает посетитель.
Феликсас Кяршис снова принимается вокруг да около. Как тут, мол, поступишь, если другие за тебя думают и реаигруют?
Гостю ничего другого не остается, как плюнуть и убраться. Но вывод один, и этот Соломон, этот владыка хуторской, пятится назад, словно его к виселице ведут.
В один из дней пожаловали Крутулисы. Зацирка трещала, как сухие поленья в раскаленной печи, когда на них еще керосину плеснуди. Те же жалобы, те же плаксивые причитания. Правда, Феликсас Кяршис не может взять в толк, зачем так убиваться, если уже твоя подпись стоит под заявлением? Слишком поздно одумались? Пусть они не ему, Кяршису, жалуются, а куму Путримасу, не его, Кяршиса, двери им пальцы прищемили, а товарища председателя, Черной Культи...
Зацирка хватает за руку своего недотепу Рокаса и выволакивает его во двор. Кяршис не ругал ее, не хвалил, но Пятре Крутулене поняла одно. Сам Феликсас не торопится лезть в мешок, развязанный кумом Путримасом.
По правде говоря, не Путримас и не его мешок у Кяршиса сегодня на уме. Спору нет, думает он о колхозе, думает, но правда и то, что у него, у Феликсаса, появились заботы похлеще.
Прежде всего — дополнительные налоги. Надо внести сотни две червонцев, можно подумать, что он деньгу из болота черпает. Кяршис бросился туда, бросился сюда («Где же правда?») — нигде никакого понимания, никакой поддержки, никакого заступничества. Черная Культя, и тот посоветовал обратиться в волость, к Марюсу Нямунису. Когда Феликсас, отбросив свою мужскую гордость, обратился к Марюсу, тот довольно сердито сказал, потупив взгляд, скажи «спасибо» своему свояку Адомасу... «Неужто каждого, у кого родичи с лесом связаны, власти так карают?»
Наскреб Кяршис эти две-три сотенные и отнес чуть ли не со слезами на глазах куда следует, а вскоре новый удар по башке. Сверхплановые хлебозаготовки... поставки мяса... молока... Кяршис обошел амбар, окинул взглядом гумно... Один-другой мешок, может, и наберется, но требуют не мешок, а целую телегу!.. Мясо... молоко... Неужто коровам второе вымя прицепишь? Худо, ох как худо! К Нямунису и ходить нечего. Скорее всего, он, Нямунис, все это сам придумал. За Акриле Феликсасу мстит... А кум Путримас?.. Что он может? Путримас, мелкая шавка, которую науськивают хозяева...
— Не иначе как погубить меня решили! — все-таки пожаловался Кяршис Черной Культе, когда получил третью повестку. — Деньги я, кум, отнес, а зерна— нет. Не могу, нечем будет по весне надел засеять...
Черная Культя промычал что-то в том смысле, что он, хотя и должен, как представитель властей, одобрить все их мероприятия, тем не менее понимает кума и о, чудо! — больше к Феликсасу не приставал. Да и приставать было незачем. На второй или третий день Кяршиса, не явившегося по повестке, вызвали в уезд.
Феликсас надеялся, что этого не случится. Но не удивился и не испугался, потому что готовился к самому худшему. Вышел он оттуда, куда его вызывали, со страшной тайной. Отныне Кяршис должен был с ней ложиться и с ней вставать. Отныне и до самой гробовой доски.
Увидев мужа, на котором лица не было, Аквиле стала расспрашивать его о том, что с ним в уезде стряслось, но он только охал и ахал, защищаясь от жены, как от назойливой мухи, туманными отговорками и смутными увещеваниями. Мол, всыпали ему из-за этого срыва хлебозаготовок почем зря, но все-таки отпустили с миром — разве зарежешь человека среди бела дня?
Вернувшись из Краштупенай, Кяршис направился в хлев, долго стоял у загородок и мутным взглядом то ласкал скотину, то украдкой поглядывал на перекладину, в каком месте лучше перекинуть веревку...
— Так как, ты был вчера в уезде? — осведомляется у него Черная Культя, не успев переступить порог Кяршисовой избы.
— Был... как же иначе... ведь ты сам мне повестку принес, — неохотно отвечает Кяршис. — Входи, входи! Усаживайся, если у тебя дело есть...
— Есть у меня дело... Сейчас без дел и дня не проживешь... Сейчас без дела на чужой порог не ступишь. Так что же они тебе сказали там, в уездой милиции?
— Поди разбери!.. И сказали, и не сказали... — глушит любопытство кума Кяршис, радуясь в душе, что Черная Культя знает только то, что написано в повестке. — А ты что?.. Обязан расспросить меня что и к чему?..
— Да не обязан я... Не обязан... Но как председатель сельсовета должен все знать, — бахвалится Путримас, удобно усаживаясь за столом.
Раньше, бывало, не успеет Черная Культя войти, — как Аквиле бросалась за жбаном яблочного вина, ставила его на стол, приносила закуски, нарезала колбасы, сыра, ветчины. Теперь же сидит за столом, как сноха, которую только вчера ввели в дом.
— Опять нас без ножа резать будешь? — спрашивает она с ехидной улыбкой. — Спускай, спускай шкуру, пока мясо теплое!..
Черная Культя, может, и обиделся бы на нее, но ему такие выпады не внове. Иисуса Христа приколотили к кресту за чужие грехи. Потерпи и ты, Путримас, чтоб их ветром сдуло, за свою власть...
— Ничего ты не понимаешь, Кяршене, — вздыхает он, отчаянно махнув рукой. — Когда-нибудь образумишься и сама устыдишься, но потерянного не вернешь.
— Чего устыжусь?.. Того ли, что таких, как ты, по шерстке не гладила? Ты же пришел к нам не для того, чтобы посочувствовать нашей мученической доле, а для того, чтобы нас за глотку взять? И не только кума своего, но и меня — его жену и подругу... За то, что божью заповедь не нарушила и не пошла в услужение к сатане?.. Всякое было... Что правда, то правда... Не раз оступалась я... Но не перед тобой, Путримас, мне ответ держать, а перед богом!
— Ах уж! — стонет Кяршис, почтительно-боязливо косясь на жену.
— Может, не стоит...
— Лучше мы с тобой в другой раз потолкуем, — засуетившись, говорит Черная Культя, — Заходи, Феликсас, завтра в контору, я там целый день буду. Дело серьезное...
— Серьезней и быть не может, — не выдерживает Аквиле. — Наверно, опять какое-нибудь свинство задумал. Норовишь кума в сети поймать.