Жизнь неудержимо идет вперед. Это закон. И науке, и технике с каждым годом требуется все большая точность измерений.
Без этого невозможны ни спутники, ни «мыслящие» электронные машины, ни вообще современные заводы. Ученым-метрологам надобно создавать новые приборы, даже новые эталоны. Но что такое эталон? Это непогрешимый бог. Точнее его нет ничего на свете.
А ведь его должны делать рабочие! Теперь наших метрологов не устраивает микрон. И они в первый раз подставляют вам в чертеж проклятый ноль: «0,5 мк» — значит, сделать с точностью ноль целых пять десятых микрона!..
Оптику становится страшней... Те приборы, что помогали раньше, лежат беспомощные. Они привели тебя к микрону, и здесь окончен их путь. Дальше иди как знаешь.
Ну, а знаешь только одно: в институтских лабораториях есть точные метрологические приборы — значит, надо бегать туда через каждые два часа, просить Екатерину Ивановну, чтоб измерила твое изделие, чтоб сказала, той ли дорогой идешь.
Да, с ПИУ теперь благодать: ведь это почти такой же прибор, как в лабораториях. И измеряет он не как-нибудь, а с помощью длины световой волны. Чуть ты засомневался — поворачивайся к нему, крути винты, смотри в «подзорную трубу». Все будет ясно: где у тебя есть запас и какой, а где тебе надо идти чуть дыша, прижимаясь к стеночке…
Ярмолинский глянул на часы. Минут пять прошло. Наверное, уже все остыло. Он встал. Закурил. Все-таки было жутковато: мало ли что вчера он, усталый, мог намерить.
А вдруг сорвался? Вдруг, сам того не подозревая, он еще вчера вечером полетел вверх тормашками? А вслед за ним полетели 4—5 килограммов дорогого первокатегорного кварца, два месяца напряженнейшего труда (осталась только одна эта последняя грань), его доброе имя, его обязательства — да мало ли что еще... Каждый сможет сказать:
— Что ж ты? Когда читаешь лекции, у тебя все гладко, завлекательно выходит. А до дела дошло — пшик один получается.
И ученые ждут, когда в его руках этот кварцевый брусок превратится на этот раз в идеально правильный куб объемом ровно в литр (с ничтожными отклонениями).
Он поможет завершить ответственную работу, в которой участвуют пять лабораторий института. Этот куб позволит измерить плотность ртути с невиданной до сих пор точностью — в полтора раза большей, чем достигли сейчас другие ученые. Да и не только ртути — почти всех других веществ.
Еще и другое пугало его.
Ярмолинский — не только патриот своего института и завода, поклонник науки, которой отдает свой труд, опыт, мастерство. Он еще просто человек, просто оптик. И он хорошо знает:
Если оптик отнесется к микрону с недостаточной осторожностью и уважением, он утонет в его глубине безвозвратно. Если он хоть однажды сорвется, если он провалит работу, которой мог бы гордиться, он уже не сможет победить свой страх перед микроном. Это станет его болезнью.
За мои 35 лет работы оптиком я не раз встречал людей, которые, сделав попытку проникнуть в глубину микрона и не удержавшись на грани, больше никогда не возвращались к нему...
Ярмолинский перестал крутить винты, налаживая ПИУ, вынул из кармана вторые очки и привычно нацепил их поверх тех, что уже были на носу. Вот он опустил рычажок, прижал контактный стержень к отполированной поверхности кварца и припал к зрительной трубе прибора.
— Так, так, так. Ох, проскочили полосы... Назад, назад. Вот так. Да... А здесь? То же. А так если?..
Он говорил это тихо, про себя, но все полировальные станки в комнате стали работать почему-то тише и голос его был хорошо слышен. И лишь когда Ярмолинский выпрямился и сказал чуть погромче:
— Два микрона с хвостиком. Значит, все вчера было верно,— лишь после этого полировальники зашуршали как ни в чем не бывало.
Впрочем, и Григорий Степанович вел себя так, будто ничего не случилось. Он бросил папироску, которую до этого усиленно раскуривал, снял вторые очки, налил в медный тазик под полировальником воды (она, испаряясь, будет осаждать пылинки и охлаждать воздух), провел по диску, покрытому особой смолой, ладонью (то ли приласкал его, то ли проверил, чист и гладок ли?), положил в центр его щепотку мельчайшей кашицы полярита и неуловимым движением руки размазал эту кашицу по всей поверхности диска ровным тонким слоем.
Всеми пальцами обеих рук гибко, ласково и крепко обнял кварцевый брус, вкрадчиво опустил на диск. Нога его стала, то ускоряя, то замедляя темп, нажимать на педаль под станком, диск начал вращаться, и подчиняясь одному ему понятному ритму, согласуя движения рук и ноги (поэтому-то для таких работ электромотор не годится).
Ярмолинский принялся плавно поворачивать брусок и влево, и вправо, порой прижимая его к диску, порой чуть приподнимая. Но чаще пальцы налегали на тот угол, где стоял крест: там было кварца на треть микрона больше, чем в других местах.
Продолжение читайте здесь