Толстая общая тетрадь. По листам в клеточку разбежались торопливые, неровные строки. Буквы то падают, отстают от слова, то теснятся, набегая друг на друга. Рука, написавшая их, дрожала.
Знаете, что такое страх? Страх, который пронизывает человека, замершего на узкой кромке над бездной. Страх, когда тело припадает к скале, стараясь втиснуться в каждую едва заметную впадину. Когда неподвижная голова прирастает исцарапанной щекой к холодной корявой стене и даже глаза отыскивают опору для ноги медленно и осторожно. Когда пальцы, вцепившись в выступ камня, белеют от напряжения и сами становятся каменными…
У человека — цель. Вершина. Он добирался сюда дни, а может быть, недели. Он знал, на что идет, что ждет его впереди. Но сейчас... Вернуться? Два-три шага — и он в безопасности. Правда, сначала надо повернуть голову назад. А для этого надо на миг отшатнуться от скалы... Человек собирается с духом, косит глазом под ноги, чуть отклоняется от каменной стены и — делает шаг... вперед! Он не может повернуть голову назад. У него — цель. Она впереди. Онемевшие пальцы отыскивают следующий выступ. Тело, гибкое и упругое, скользит вперед. Еще шаг. Еще...
Наконец опасность позади! Широкая, удобная площадка. Хоть кувыркайся! И здесь человек снова пугается всего того, сквозь что он сейчас прошел. Пугается, может быть, сильнее, чем там, на узкой кромке: теперь ничто не отвлекает от страха. И слабеют колени, перехватывает дыхание, начинают неуемно дрожать руки. Но к испугу примешивается удивление собой. И человек вдруг замечает, какое чистое над ним небо, какое веселое солнце, как высока его вершина. Он жадно оглядывает далекий горизонт, рассыпанные у его ног сверкающие горы-алмазы и чувствует, что грудь его ширится, гудит, как колокол, от ликующих ударов сердца, что жизнь удивительна, что сам он могуч и велик.
Эту радость трудно унять. Одни смеются и приплясывают. Другие поют так, чтоб слышали горы вокруг. Третьи слагают стихи или пишут заметки о пережитом и преодоленном, о таком важном, таком поэтичном… Их рука дрожит (теперь-то отчего?), и каракули покрывают листы блокнота.
Мы хотим рассказать как раз о таком человеке. Он часто ходил по краю бездны, хотя работал в Ленинграде на опытном заводе «Эталон» института метрологии, и почти никогда не уезжал из города. Он не знал, привыкают ли люди к опасности и риску. Он не привык за много лет. Каждый раз он приходил в отчаяние, что может сделать одно неверное движение и тогда — катастрофа. Но каждый раз благополучно выбирался. А потом, достигнув вершины, ходил по безопасному ровному полу комнаты, отдыхал, занимался чем-нибудь обычным, вспоминал во всех подробностях только что совершенное, пугался, удивлялся себе, не мог унять радости и доставал карандаш и свою толстую общую тетрадь. Эта история наполовину написана им самим, Григорием Степановичем Ярмолинским. Торопливые строки в тетради — заметки для себя и для товарищей по профессии. Но это и песня спасшегося и настоявшего на своем человека, поэма о любимом деле, о величии и силе человека. Поэма, написанная дрожащей рукой.
Прошло уже почти полчаса, как начался рабочий день, а Ярмолинский все сидел на зеленой табуретке посредине комнаты и смотрел сквозь очки в свой угол. Табуретка была высока, узка, неудобна. Однако ему было здесь почти уютно, во всяком случае спокойней, чем на своей, которая стояла у стены возле его маленького полировального станка. Та табуретка была чуть отодвинута в сторону — словно приглашала его подойти и занять свое привычное рабочее место. На ней лежала плоская мягкая подушечка.
Но Григорий Степанович все смотрел издали и никак не решался подняться, не решался сделать эти несколько шагов, отделявшие его от табуретки с подушечкой. Не решался потому, что рядом с ней на полировальном станке стоял только что вынутый из шкафа прозрачный, чистый, как осенний воздух в погожее утро, большой кварцевый брусок. Там начиналась бездна. И он не мог заставить себя приблизиться к ней.
Входили и выходили товарищи по цеху. Смотрели на него с чуть заметной усмешкой и сочувствием, подчеркнуто весело и бодро здоровались, с серьезным видом спрашивали у Юрия Федосеева, склонившегося над своим полировальным станком:
— Что это вы памятник Ярмолинскому поставили посреди комнаты, на дороге? Кто-нибудь опрокинет случайно — что делать будете?
Ярмолинский улыбался, даже что-то отвечал, но сидел не шевелясь, подперев подбородок ладонью и чуть заметно поглаживая «мышку» под носом — маленькие темные усы.
Заглянул Иван Иванович Косарев, начальник участка. Посмотрел на Ярмолинского, потом на кварцевый брусок, отразивший зеркальной гранью небо за окном, сказал успокаивающие, почти ласково:
— Ну, отдохни, отдохни, Григорий Степанович. Не торопись. Ничего.
И хотя Ярмолинский не отдыхал вовсе, а просто робел (и Косарев знал это), он не стал возражать. Сказать о боязни вслух — значит, признать свою слабость, значит, еще больше испугаться.
Продолжение читайте здесь