Первая часть. Вторая часть. Третья часть. Четвертая часть. Пятая часть. Шестая часть. Седьмая часть. Восьмая часть.
В зарослях старого парка сгущались сумерки, и над дорожкой, по которой они шли, в еще светлом небе зажглись редкие мелкие звездочки.
Саулцерите запрокинула голову и какое-то время смотрела на них, после чего парковый кустарник показался еще темнее. Как же начать, как начать... думала она. Линард ждал. И чем дольше Саулите тянула, тем яснее он осознавал, что Балва была права и ему придется каяться и извиняться, и, что самое противоестественное, не за подлость или причиненное зло, а за поступки, которые он считал хорошими.
— Да... Я хотела еще раз поблагодарить тебя, - начала наконец Саулите, - за твои заботы и тому подобное... и сказать, что наконец мы тебя от всего этого освободим. - Саулите засмеялась как-то неестественно, вымученно и совсем некстати, только затем, чтобы скрыть неловкость.
— Не понимаю. Ты отказываешься от алиментов, что ли?
— Нет, от заботы. Потому что... самое позднее, в конце лета мы уедем отсюда.
— Куда? Почему?
— Поближе к Риге. Если Дайга поступит в прикладное, то это как раз будет удобно. А если нет, выберем среднюю школу, не то что здесь - только в Рубезе. Я уже в министерстве разговаривала, мне обещали.
— Ну да, разумеется. Тебе виднее ... - прогудел Линард, стыдясь того, что эта весть его не огорчает. - Тебе... Вам, пожалуй, так будет легче.
— Потому что... видишь ли... ты, наверное, уже слышал... Это правда.
— Я сплетни не собираю.
— Разумеется, как можно! Но, наверное, уж и вас не обошли, ты только хочешь заставить, чтобы я... Ну хорошо, короче говоря: у меня будет ребенок.
— Поздравляю.
— И больше тебе нечего сказать?
— А что говорить? Чего ты ждала, чтобы я ужаснулся или пришел в восторг? - Линард едва сдерживал раздражение.
— Только прошу... поговорим спокойно! Разумеется, тебе все равно, тебя это не касается...
— Нисколько!
— Ну не лезь в пузырь! Отец ребенка... он из Рубезе. Пока большего не скажу. Этого никто не знает.
— Как раз наоборот, все знают.
— Что же?
— Что отец я.
— Неужели?
— Тебе это и в голову не приходило, не правда ли?
— Да... пожалуй... Так вот как раз поэтому и хочу уехать, чтобы, как уже говорила, не осложнять тебе жизнь.
— Ты это уже сделала. Пошли разговоры.
— Да... к сожалению... но не осуждай меня. Это вышло непредвиденно... Он не может бросить свою семью. Как некоторые. И я не осуждаю, потому что знаю... Но все еще может перемениться ... со временем. Главное - уехать, уехать из этих мест. А там…
Линард едва сдерживался, чтобы не выругаться. Как гладко и правильно все звучит в ее устах. Даже благородно! Как всегда…
Извилистая дорожка вновь привела их к школе. В зале звучала музыка и пол ходил ходуном. Молодежь веселилась.
— Я больше не хочу туда подниматься, - сказала Саулцерите.
Линард пожал плечами, ему-то что, пусть делает, как хочет. Какое ему вообще до нее дело, разве они уже несколько лет не считаются чужими людьми? Но раздражение не проходило, наоборот, оно росло и ширилось, буквально душило его.
Саулцерите протянула руку. Линард пожал ее, не говоря ни слова, повернулся и пошел в сторону дома. Какого дома? Вновь резкий разворот, и он направился в парк. Разве у него где-нибудь еще есть дом? Балва ведь сказала, чтобы не приходил, и действительно, теперь, когда он потерял свою правду, не осталось ничего, что бы он мог противопоставить Балвиной правде. А там его ноги больше не будет, раз уж Солн... Линард тут же мысленно поправил себя: Саулцерите. Раз Саулцерите... Неужели Линард не заслужил большей откровенности, большего доверия? Неизменные приветливость, сердечность, с которыми его там все эти годы, вплоть до последнего раза в прошлую субботу, принимали, на самом деле, выходит, были розовой пеленой, за которой скрывалась всего лишь холодная вежливость? Может быть, даже расчет? Но эту мысль Линард тут же отогнал, так плохо думать о Солн... О Саулцерите Линард себе не позволял, наоборот, даже пытался обвинить себя: уж не сам ли он создал иллюзию, которой поверил? Насчет приветливости, сердечности и... С момента развода Линарду казалось, что Саулцерите по-прежнему любит его. И если уж быть честным до конца, то надо признать, что не только ради Дайги так часто ходил он в тот дом. Линард не жаждал, нежась в любви бывшей жены, получать подтверждение своей мужской привлекательности. Он хотел сгладить безответную любовь Саулцерите, как-то возместить ее, смягчить собственную вину. Разве своей честностью он не заслужил честности Саулцерите? Еще неделю назад он подремывал в своей качалке, глупец, идиот! Теперь Линард понял, почему кресло стояло посреди комнаты: в нем раскачивался тот, другой!
Никогда бы он не поверил, что Саулцерите способна так глубоко задеть. И опозорить в глазах других. Линард вспомнил, как торчала в окне Петерсониха, вспомнил людские взгляды, когда они с Саулцерите сидели рядом ... как мялась классная руководительница, беря назад свою просьбу о выступлении ... как вчера, позавчера, всю эту половину лета то один, то другой из его «работяг» вдруг хлопал его по плечу, не то в знак утешения, не то одобрения: «Молодец!» Линард относил это насчет случая с трактором Гаральда и последовавшего за ним выговора, и только сейчас до него дошло, что имелось в виду... Ему вдруг стало чуть ли не жалко, что не он отец ребенка. Это причинило бы боль Балве, зато не было бы посрамлено его мужское самолюбие. Когда откроется, что отец никто другой, он, Линард, будет выглядеть жалким рогоносцем. Обманутый бывшей женой бывший да сплывший муж! Он же обманут! Как этакий охолощенный беспородный жеребец, чей удел - тянуть воз забот старой семьи, в то время как все радости достаются другому! Гордый Линард Плуцис станет всеобщим посмешищем! А Балва, жалея его, усугубит его унижение. Линард понял, что никогда не сможет освободиться от этого, ежеминутно его будет терзать страх, как бы кто не напомнил, не поддел. Самым логичным было бы покончить с собой, размышлял Линард, примериваясь взглядом к высоким ясеням, вдоль которых шел. Однако он слишком любил жизнь - а может быть, себя - чтобы своими руками надеть себе петлю на шею. Тогда остается бежать. Сесть в машину и ехать, куда показывают фары. Может, к родителям в маленький городок у озера в северной Видземе, может, еще дальше. Но тогда придется идти домой и даже заходить в комнату, потому что ключи от машины остались в рабочих брюках. Линард пошарил в карманах. В одном оказался рубль, в другом - трешка. Это было больше чем ничего, а новую жизнь можно начать и без единой копейки.
Довольный, что наконец нашел выход, Линард, тихонько насвистывая, шагал к шоссе. Вдруг остановился как вкопанный: Дидзис! Он забыл про сына! Нечто невообразимое: Линард Плуцис навострился бежать от своего сына, как разыскиваемый милицией пропойца и бродяга, потерявший последние крупицы совести. Или как трус, не способный противостоять людским пересудам.
И Линард повернул к дому, внушив себе, что со временем это событие забудут, при этом он знал: ему случившееся не будет давать покоя до конца его дней.
Линард шел медленно, сгорбившись, словно карманы ему оттягивало прошлое, которое человек всегда носит с собой и от которого невозможно избавиться.
Мысли о жизни и о Линарде
Наконец она идет. Медленно, голову опустила, о чем-то думает. Надо полагать, подумать ей есть о чем... Как я могу быть такой злой! А что если... неправда?
Сейчас выйду навстречу и скажу... Подходит ближе, я отступаю к кусту сирени. Отчего я трушу и прячусь? Неужто вновь меня сковало старое чувство вины, от которого, мне казалось, я сегодня избавилась, выбив, как клин клином - ее виной? Но клин выскользнул: у нее ее вина, а у меня моя. Их нельзя ни уничтожить одну другой, ни заменить. И я вновь чувствую себя воровкой и преступницей, прочь, прочь отсюда! Не хочу ни видеть ее, ни говорить с ней! Как бы ни было глупо и унизительно это бегство, я бегу. Я не могу иначе…
Если бы меня кто-нибудь сейчас встретил - запыхавшуюся, растрепанную - скорее всего, спросил бы, какое несчастье приключилось. А разве не приключилось? Только я бы не знала, что ответить. Но остановиться не могу, мне нужно бежать, бежать, пока не иссякнут силы.
Сворачиваю домой уже на последнем дыхании. В горле першит, во рту пересохло, ноги подкашиваются, в легких боль, будто их ошпарили. Я едва тащусь. Но мне еще предстоит далеко бежать. Все равно куда, только подальше. Нам тут не будет житья. Гаральд ведь уехал, неужто мы места не найдем? А вдруг Линард не захочет? Тогда пускай остается, по мне так пусть хоть к ней уходит. А мы с Дидзисом уедем. И одна воспитаю, и докажу, что я... что…
А мать? А дом?
Что это тут под ногами валяется? Чуть не упала! Ржавое ведро? Поддеваю его ногой. Звенит стекло. Вдобавок наступила на брошенную посреди дороги раму, которая, падая, разбилась вдребезги. И впереди блестят осколки! Дзидра! Как-то недавно она разоралась, что мы своими машинами разбиваем дорогу, поезжайте, мол, другим путем. Будто не знает, что другой дороги к нашему дому нет и быть не может, как только эта, зажатая между углом ее двора и оврагом. Она прекрасно понимает, что не мы «Жигулями» или служебным «Москвичом» испортили дорогу, а трактор, что приезжает за молоком, и Дзидра в нем нуждается не меньше нас. Ах, да, она ведь корову продала. Изливает свой бессильный гнев. Пока Гаральд, мать и девочки были здесь, что-то не замечала, чтобы она была злой. Ладно, и меня голыми руками не возьмешь! Сейчас соберу это стекло в то ржавое ведро да и высыплю Дзидре под дверь, пусть не думает, что не знаю, чья это работа. Разыскиваю ведро, собираю осколки и направляюсь уже было к Дзидриному дому, да вдруг спохватилась: неужто и меня несчастье сделало злой? Лучше высыплю у края оврага. Нет, нет, здесь бегает Дидзис и другие дети. Надо закопать. Пока спрячу в лещину, а завтра возьму лопату, приду и закопаю.