«Бежим отсюда! Эта школа нас погубит, здесь нет главного, - искренности…» Клод Моне
Вновь посмотреть «8 ½» после более чем тридцатилетнего перерыва мне пришло в голову после погружения в исследование Гамлета. Я был на спектакле театра «Арлекиниада» Вадима Демчога #Кто Гамлет. Во мне возникли вопросы к принцу и его автору. Я стал разбираться, посмотрел советский фильм 64-го года со Смоктуновским и Вертинской. Нашел какие-то литературоведческие передачи, посвященные Гамлету. И где-то среди всего этого я вспомнил сам или кто-то мне напомнил о Феллини и его знаменитой картине. А посмотрев «8 ½», я подумал про «Сладкую жизнь». Нашел и ее. Так же после просмотра послушал критиков и экспертов…
И решил высказаться. В какой-то мере на тему того, «что общего у «Соловьиного сада» со «Свежестью» и почему «Соловьиный сад» не сумел ужиться ни с сикой, ни с вермутом, тогда как с ними прекрасно уживались и Моше Даян и Абба Эбан!.» То есть, при чем здесь Гамлет, Филлини и Сладкая жизнь?
Доисследовав Гамлета я пришел к открытию, что его трагедия лежит не на уровне «роли» или «сюжета» (развития роли), а на уровне «актера», играющего «роль». Не сам Гамлет, но, актер, играющий его, ищет в себе зачатки внутреннего «зрителя», творца, способного создать и навязать всем остальным «собственные правила Игры». А не находя этого «зрителя» (потому что «Тараскин мал ешо»), впадает в депрессивную агрессию, начиная уничтожать всех подряд, заканчивая собой. Для меня лично сейчас очевидно, что смерть Гамлета, это тщательно подготовленное самоубийство.
Диагноз Гамлета – рано наступивший кризис среднего возраста. Когда уже не слишком молодой человек вдруг перестает понимать, а, на самом деле, впервые задумывается о том, кто он такой и что он здесь делает? Обычно этот кризис накрывает ближе к сорока. Гамлету было тридцать, поэтому все так трагически закончилось. У сорокалетних, как Феллини в момент съемок «Сладкой жизни» и «8 ½», эта болезнь проходит не менее трагично, но, как правило, без летальных исходов. Худшее, что может произойти (и что происходит с большинством) человек застревает в этом кризисе на долго, если ни на всю жизнь. И болтается потом, как гавно в прорубе, оправдывая себя, жалея себя, обманывая себя.
Лишь немногим «актерам», осознавшим свою трагедию, удается, через «страдание и погребение, воскреснуть в третий день по писание…» Стать творцом, найдя своего внутреннего «зрителя», объединив его со зрителем внешним. Начать играть Игру по своим правилам. И именно в этом «большинстве», отмеченном мною в скобках, разгадка успеха двух упомянутых феллиниевских фильмов (как, возможно, и успеха Гамлета). Людям нравится «человек в кризисе». Он, как и они сами, в определенном смысле, наслаждается этим кризисом (а вместе с ним и они). Ему вовсе не хочется покончить с этим кризисом («зоной комфорта») через «страдание и погребение». Пусть даже после них идет «воскрешение». А вместе с ним и этому большинству не хочется…
Они (это большинство) готовы радостно признавать, что любят «Сладкую жизнь», именно потому, что «мы все так живем», «болтаемся «как «то самое» в проруби» из одной кровати в другую, от одного кайфа к другому, ничего не хотя, потому что не знаем, чего хотим». «Наши депрессии это похмелье от передоза впечатлениями, которые мы потребляем без разбора и смысла » .
Я вспоминаю свои впечатления тридцатилетней давности от «8 ½». Они очень близки сегодняшним. Просто тогда мне ЭТО «еще не было интересно», а сегодня «уже не интересно». Поэтому я с не сравнимо большим удовольствием готов переживать представление со-бытия «Амаркорда», «Репетиции оркестра», «И корабль плывет…» То, что было снято мастером по преодолении кризиса. Там есть другое сильное ресурсное состояние…
А состояние «болтающегося нечто не известно в чем» меня утомляет и вгоняет в сон. Я уже давно не Гамлет и, слава Богу, не Марчелло…
Так что, «помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела…» Нас воскресение ждет…
