Целый месяц проработал Герей в ауле Урги. Сначала он хотел поставить только фундамент. Но потом жаль ему стало передавать начатое дело в другие руки: кто знает, вдруг косо или непрочно воздвигнут стену, какой тогда толк в хорошем фундаменте. И Герей решил сам закончить дом. И каждый раз, спеша утром на работу и вечером возвращаясь домой, он невольно задерживал взгляд на том поле, где недавно увидел девушку в пестром ситцевом платье и услышал ее пение. Но ни девушки, ни пахаря не было видно. «Где найти ее, — думал Герей, — и почему я не спросил ее имени?» Оглядывая пустынную делянку, он все больше ругал себя за свою оплошность.
Между тем Умукусум втайне от сына ходила из одного дома в другой, продолжая поиски невесты. Но в их ауле родители невест даже оскорблялись, когда она пыталась посватать их дочь. В одном доме отец девушки так и сказал: «Умукусум, напрасно ты бегаешь. Пусть сперва твой сын докажет, что он мужчина. Даже Сарат, дочь Омара, сумела постоять за честь своего рода. А ведь она всего-навсего девушка».
Эти слова полным ковшом горечи влились в сердце бедной матери. Может быть, люди правы. Собственно, почему ее сын, носящий на голове лохматую папаху горца, не должен сделать дело, если это сделала девушка, у которой на голове платок?
Теперь вот Умукусум прямо напомнили об этом. И слова отца девушки были для матери Герея словно раскаленные угли, брошенные в лицо.
Стоило ее Герею появиться на пороге, как решимость покидала ее. Разве этот юноша с ясной открытой улыбкой, с шершавыми от камня и земли руками сможет это сделать? Нет, не хватило у нее смелости послать сына к кровнику... Но темные слухи, порочащие его, ползли по аулу, и в каждом доме Умукусум встречали с презрением. И только один Герей, занятый постройкой дома, погруженный в свою работу, ничего не замечал.
Как-то теплым и светлым вечером, когда весь аул был залит лунным светом и на каждом крыльце или размельчали кукурузу, или ткали ковер, или мяли шкуры, Герей, усталый, но довольный, подходил к своему дому.
Наконец-то он закончил работу в ауле Урги. У ворот соседки Мугуржат он остановился. В ушах зазвенело. Он словно увидел со стороны свое лицо, пылающее нестерпимым стыдом.
— Кто же пойдет замуж за труса, который даже не пытается поквитаться со своим кровником, — говорила Мугуржат.
— А вот я бы отдала свою дочь за него, будь у меня дочь. Как же это получается, выходит, за преступника можно, а если он не хочет быть им, то нельзя, — возражала вторая соседка.
— Не знаю, какому твоему слову верить, — проворчала Мугуржат, — утром у родника ты говорила другое.
Герей не помнил, как очутился дома. Он сразу прошел в комнату отца. Ее так называли до сих пор, и все в ней стояло нетронутым, потому что сын, не рассчитавшись с врагом, не имел права ложиться на постель отца и даже садиться на его стул. Герей сорвал со стены кинжал и, чтобы не объясняться с матерью, выпрыгнул из окна. И снова он зашагал по улице. Только вместо молотка и мастерка в руке его был кинжал.
Ударом ноги он открыл первую попавшуюся дверь — это был дом пастуха.
— Скажи мне, отец, — обратился к нему Герей, — кто мой враг и где он живет? А то моя мать скрывает от меня.
— Давно бы так, сынок, — одобрил его пастух. — Нельзя позорить свой аул. Обычаи надо уважать и охранять. Пойдем, я тебя доведу...
— Нет, я сам, — воскликнул Герей, думая, что пастух хочет помочь ему.
— Конечно, сам. Я только укажу тебе дом и вернусь.
К удивлению Герея, это оказался один из тех трех аулов, мимо которых он проходил каждый день, направляясь в Урги. Он запомнился Герею особенно хорошо, потому что здесь на делянке он увидел девушку в пестром ситцевом платье.
— Вот его дом, — шепотом сказал пастух, — Жди здесь, на рассвете он пойдет в мечеть.
И Герей оказался возле маленькой старой сакли, сжатой с двух сторон такими же убогими саклями. Пастух ушел, а Герей, перепрыгнув через забор, сел под лестницей. И в доме и вокруг была гробовая тишина. «Спит и не знает, что это его последний сон», — подумал Герей. Ему так не терпелось все сделать, что никакой жалости не было сейчас в его сердце, а был лишь стыд, что не сделал этого раньше.
И зачем только он слушал мать? Он вспомнил лицо девушки, разбивающей комки, и ему стало еще более стыдно. Теперь он понял, почему она так неприветливо и даже грубо разговаривала с ним.
Звонкий, протяжный крик петуха заставил Герея вздрогнуть и насторожиться. Вскоре дверь сакли отворилась, и оттуда, согнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вышел человек. На плечи его была наброшена лохматая шуба.
Герей не видел его лица, да и зачем ему нужно было видеть? Он крепче сжал в руке кинжал и... одним прыжком очутился возле мужчины. Но враг, услышав шум шагов, вскрикнул от неожиданности и уронил кувшин. И в тот же момент между ними бросилась девушка.
Раскинув руки, она пыталась развести мужчин. «Не надо, не надо»,— шептала она. Герей растерялся. В этой бледной, дрожащей девушке с распущенными до колен черными косами он узнал ту, ту самую певунью. Только сейчас в глазах ее было не презрение, а мольба.
— Макаржа, уйди, — отстранил ее старик. — Пусть он сделает то, что должен. Он должен так поступить. Спасибо, что не сделал этого раньше.
И Герей узнал в нем того беспомощного пахаря.
— Нет, нет, пусть лучше меня, — и девушка в отчаянии потянула Герея за руку.
— Посмотри! — она распахнула дверь, и он увидел груду лохмотьев на полу. Восемь расширенных от ужаса детских глаз молча смотрели на него. Герен отпрянул, и клинок выпал из его рук.
Но пахарь снова отстранил дочь:
— Его безвинный отец пострадал от моей руки. А теперь из-за меня этот парень не может жениться. — И добавил виновато, обращаясь к Герею: — Макаржа не знает обычаев твоего аула. Пойдем, я давно ждал тебя.
— Но разве его отец вернется с того света в итоге?.. А жениться? — Девушка помолчала, что-то соображая. — Жениться он может хоть сейчас. Хочешь, скажу тебе свое имя? — в голосе ее звучала мольба.
— Да я знаю, тебя звать Макаржа! — улыбнулся Герей.
— Да, да, ты угадал, — обрадовалась девушка и беспокойно взглянула на отца.
Пахарь вздрогнул. Сейчас в его глазах было больше страха, чем перед обнаженным клинком. И в его ауле были свои обычаи. Один такой: если девушка говорит парню свое имя, значит, она дает согласие выйти за него замуж. Если же он сам догадается, то она обязана стать его женой.
Взгляд Герея упал на стену их сакли. Его глаз, глаз каменщика, отметил, как покосилась эта стена, какая глубокая трещина пролегла в середине. Он перешагнул клинок, валявшийся на земле.
— Развалится от первого дождя, — сказал он, трогая стену. — Ну ничего, я отстрою вам новый дом. — И по привычке закатал рукава рубашки.
— Спасибо тебе, сын мой, — сказал пахарь. — Но сейчас послушайся меня, ступай домой. А то люди в твоем ауле подумают недоброе и придут сюда.
— Да, да, надо идти, — заторопился Герей. — Я пришлю сватов. Жди меня, Макаржа.
Лицо девушки, только что озаренное счастьем, помрачнело.
— Я боюсь. Они опять сделают что-нибудь. Они заставят тебя. Нет, нет... Я пойду с тобой. — И щеки ее залились румянцем. Она вспомнила, что неодетая, простоволосая, стоит рядом с чужим мужчиной. Вскрикнув, Макаржа убежала в дом. Вернулась она уже совсем другой: в длинном чохто, в чувяках на босых ногах. Ее косы были убраны под чохто.
— Счастья вам, дети! — Голос старого пахаря дрогнул. Две сухие руки опустились: одна на узкое плечо дочери, другая — на крепкое плечо Герея.
Они шли по той же тропинке, что перед рассветом привела сюда Герея. Голубело небо, по обеим сторонам тропинки искрились росой, горели утренней свежестью фиолетовые цветы макаржи.
Пахарь оказался прав.