Смотрю на север, откуда – я это знаю – где-то там далеко-далеко надвигается Страшное.
.
Страшное.
Просыпаюсь, чувствую – оно здесь, оно совсем рядом, оно уже подбирается к городу, где я родился и вырос. Понимаю, что сейчас нужно звонить в колокол, долго, громко звонить в колокол, будить город, чтобы рассаживались по самолетам, кто успе… а-аа-а, нет, не кто успеет, а по билетам, по билетам, сначала женщины и дети, а там уже кто останется…
Выбираюсь из крохотной спаленки, поднимаюсь на крышу, где ждут крылатые машины.
Рвет и мечет бешеный ветер, приближается к городу.
Забираюсь в кабину.
Завожу мотор.
Чувствую, как бешено колотится сердце.
Мир уходит куда-то вниз, вниз, вниз, поднимаюсь навстречу полуночи…
.
- …вай!
- А?
- Вставай, говорю!
Оторопело смотрю на Авдея, откуда здесь Авдей, вроде уже полгода как переехал из комнатенки, где ютился с Авдеем…
- А чего случилось?
- Чего-чего, дом-то ты купить хотел?
- Ну… так это поднакопить надо…
- Чего поднакопить, за десятку продают дом этот!
- К-какой дом?
- Какой-какой, губернаторов, какой…
- Э… как? Почему?
Подскакиваю на постели, смотрю на календарь, а-а-а, вот оно что…
- Первое апреля, никому не верю, так да?
- Тьфу ты, долбанный ты на хрен, говорю тебе, за десятку дом продают! Не веришь, сам беги, посмотри! Да живее беги, а то купит кто!
Бегу. Живее. Одеваюсь второпях. И понимаю, что розыгрыш, не может такое дело не быть розыгрышем, а ничего с собой поделать не могу. На бегу думаю, как бы отомстить Авдею, как бы пошутить над ним, чтобы тоже вот так же вот по городу с вытаращенными глазами бегал.
Бегу к дому. Не вижу напирающей толпы покупателей, не вижу хозяина у входа, ни-че-го.
Так я и думал.
Разыграли.
Тьфу.
Всё-таки вхожу в калитку, просачиваюсь с черного хода.
- Утро доброе.
Дворецкий кивает мне.
- Доброе.
- Я… э-э-э… говорят, за десятку дом продают.
- Верно, верно. Желаете купить?
Сердце сжимается.
- Желаю.
- Я бы вам не советовал.
- А что?
- Ну, сами посудите, зачем вам такой дом?
- А… а что?
- Молодой человек, я все понимаю, по молодости всё и сразу хочется… у меня сын вот такой же… Всё-то ему здесь и сейчас надо… только вы поймите, дом-то хороший выбирать надо… а не абы что… знаю я такого, нахватал домов, один другого хуже, теперь вообще не знает, чего с ними делать…
Вздрагиваю.
- Чем это он хуже?
- А-а-а, так вы не знаете еще?
- Похоже, что нет. А что такое?
- Что-что, крыло у него сломано.
- Только-то?
- Чего только-то, лекарь сказал, не починить. Не будет летать, понимаете?
- Понимаю. Но всё равно… беру.
- Эх, молодой человек… дело-то ваше, конечно… правильно говорят, молодежь учить, только время тратить… они только на своих ошибках учатся…
.
- Не, на хрена ты этот дом-то купил, ты мне скажи, а? Тебе других домов мало, а? Не-е-е, я знал бы, что дом-то никакой, в жизни бы не насоветовал…
Это Авдей. Киваю. Бормочу что-то, что спасибо, конечно, за совет, только жить мне, а не Авдею, и дом покупать тоже мне…
.
- Ну, хорошо… а нормальный дом когда покупать собираешься?
Оторопело смотрю на Нику. Похоже, рехнулась барышня, вот так, ни рожи ни кожи, а изволь к её ножам по десять домов сразу положить…
- А этот тебе чем не нравится?
- Чем-чем, крыло перебито, не видишь, что ли?
- И чего? Слушай, ну чего прицепилась к крылу-то, не крыши же нет?
- Слушай, ты серьезно чуднодурый, или притворяешься?
Здесь не говорят дурной, говорят – чуднодурый.
Хлопает дверью.
Уходит.
Остаюсь наедине с домом, со своим домом, с белыми лестницами и камином в большом зале…
.
Дома вспархивают, делают хороший круг, снова опускаются на холмы.
Аплодисменты.
Хлопаю вместе со всеми.
- Здорово полетели, - кивает Авдей.
Отвечаю:
- Здорово.
Добавляю чуть погодя:
- Свой дом выпустить так не смогу… не полетит.
- Еще бы он полетел… Ты давай себе нормальный дом-то присматривай… с крыльями. Осень-то уже вовсю.
Пытаюсь отшутиться:
- На юг, что ли, зимой в домах полетим?
- Чего зимой, уже сейчас лететь надо… вон, на крыло встанут… и вперед…
- А… а мой дом?
- Чего твой дом, раньше башкой своей думать надо было, когда покупал! Дом ему… не, понятно, по молодости-то охота дом свой… вот теперь и останешься… бесприютным… счас знаешь как цены на дома подскочат, мало не покажется…
- Нет, а с домом-то что станет?
- Что, что… Страшное заберет…
- А что, у вас тут каждый год по осени…
Хочу сказать – Страшное, не договариваю.
Снег.
Еще не настоящий снег, еще такой, меленький, который только-только пробует свои силы. Но все-таки снег.
Мой дом неуклюже вспархивает, тут же падает с жалобным дребезжанием. Думаю, как бы его связать, чтобы не пурхался, а то вообще расшибется.
Снег.
Холодает. Думаю, что надо раздобыть где-нибудь дровишек. И растопить камин. Или нет, драпать нужно отсюда. Весь вопрос, куда. И как.
Отсюда, со склона холма видно, как город становится на крыло, вспархивает, отправляется в путь. У меня сжимается сердце, лихорадочно соображаю, надо бежать, надо лететь отсюда, понять бы еще, как бежать, как лететь…
Меня окликают по имени.
Узнаю голос Ники. Ага, вернулась-таки, сменила гнев на милость…
- Слушай, я тебя обыскалась! Пошли давай!
- К-куда пошли?
- Куда-куда, домой, куда… горе ты моё… Ух отец ругался, что зятя ему такого непутевого выискала… Еле уломала его в дом тебя пустить жить…
На душе теплеет, обнимаю Нику, родную, милую, любимую, Ника уводит меня от дома…
От дома.
Оборачиваюсь.
Смотрю на дом, белоснежный, с башенками и лестницами, с камином в большом зале.
- Останемся.
- Сдурел?
- Останемся. В доме…
Уже знаю, что она скажет:
- Чуднодурый.
И она говорит:
- Чуднодурый.
Разворачивается, уходит к городу, к людям, оставляет меня наедине с домом…
.
…развожу огонь в камине.
Прислушиваюсь к вою ветра за окном.
Страшное еще далеко. Я чувствую, что оно далеко.
По крайней мере, пока.
Дом вздрагивает под порывами ветра, ёжится. Думаю, что надо бы укрыть его пледом.
Выхожу на крыльцо.
Смотрю на север, откуда далеко-далеко идет Страшное.
Пока еще оно далеко.
Вскидываю ружье.
Проверяю патроны.
Жду.