(продолжение, часть 6)
Наташа уже часа четыре возилась со съемкой, которая становилась все сложнее – Гера теперь чертил не только "троечки", а часто прокатывал целый большой кусок. Его надо было все время отслеживать в кадре, и сделать это было непросто. Камера была профессиональная, тяжелая, Наташа держала ее на плече, и плечо это уже стало у нее отваливаться. Но это все было не страшно, ведь самое неприятное – то самое первое отчуждение – кажется, прошло! И хотя Гера по-прежнему почти не разговаривал (со временем Наташа поняла почему – он все время "держал правильное дыхание"), но теперь напряжение пропало. Когда он подъезжал к ней, и они вместе смотрели отснятое, то она видела, как он старательно выбирает фразы – такие, чтобы в них звучало это их новое "ты" и как это ему нравится…
Когда она хотела пойти обработать кассеты, Гера робко спросил:
– А отдохнуть? Ну, то есть покататься…
– Зиновий Самуилович просил строить работу так, чтобы к вечеру у него был хоть какой-то обработанный материал. Мне надо поторопиться, – она глянула на часы. – Уже время много!
– Чуть-чуть, – почти прошептал он. – Тебе совсем не хочется?
– Хорошо, – улыбнулась она. – Только, действительно, чуть-чуть. А то у меня и так ноги, как ватные… после субботы еще.
– Тем более! – уже уверенно сказал он. – Надо размять! Да и коньки померить, а то вдруг не подойдут?…
…И опять это странное ощущение его руки на талии… Наташа даже вздрогнула сначала, так это было… необычно?… приятно?… И слова-то не подберешь! Нет, скорее не страшно. Да, именно так. Ей сразу же становилось с ним не страшно. И еще очень надежно.
Она, хохоча и вскрикивая, уже научилась делать по несколько шагов и сама, хоть Гера и был все время рядом, на подхвате, как вдруг от двери в прихожую раздались аплодисменты:
– Браво! Наташа, браво! – Юрий, театрально подняв руки над головой, хлопал и улыбался из дальнего угла. – Я думаю мне почаще надо уходить в "запой"! – не скрывал он своего помятого вида. – И тогда, может, из этого нашего чудо-Геры получиться просто нормальный человек!
Наташа смутилась, Гера совершенно нет. Даже хмыкнул и позвал того:
– Иди лучше сюда, теоретик. Я же не могу и показывать и держать!
Юра с готовностью проскользил на своих остроносых лакированных ботинках по льду, подхватил Наташу:
– Черт возьми! Я, оказывается, много теряю! Тут, ребята, у вас здорово! Девушки в белых коньках… – весело хохотнул и стрельнул глазами на Геру. – Может, тоже на коньки встать?
– Лучше подержи и объясни, что я буду делать! – Гера все-таки не умел улыбаться. Так и был все время серьезным и сосредоточенным. – Держишь? – и когда убедился, что Юра крепко держит Наташу за талию, отъехал: – Давай, объясняй, а я чертить буду!
– Ну, что же, давай! – сказал Юра громко, а потом тихо, только Наташе: – Что здесь произошло? Я его не узнаю!
– Меня сначала выгнали, – тоже тихо сказала Наташа. – А Гера вернул. Правда, Зиновий Самуилович и сам уже бы вернул… – пыталась "объяснить" Наташа. – Но если бы Гера не задержал, то не вернул бы.
– И, главное, как понятно… – задумчиво сказал Юра. – Ладно, бог с ним, с Зиной! Главное – все довольны. Гера! – сказал с досадой и погромче: – Ну, ты еще прямо с тодеса (тодес (death spiral) – сложный элемент парного катания. - авт.) начни,… удивление мое пожизненное! Совсем у человека желание отобьешь!…
Катание продолжалось-то всего ничего, не более получаса, но Наташа опять буквально "уползла", поддерживаемая с двух сторон Герой и Юрой.
И, конечно же, уже сидя за компьютером, как только немного отошла от воспоминаний всех сегодняшних событий, в голову опять полезла всякая чушь.
Значит, ее «человечек из кусочков» – не конечный результат…
И программы для юных фигуристов – тоже чушь полная. Впрочем, и Зиновий Самуилович не скрывал, что обрадовался такому "объяснению" ею ее же работы.
А какой результат будет конечным?
Да и прыжок в шесть оборотов, сальхов этот, не шел из головы!
Да и не только сальхов.
Зиновий Самуилович, зайдя к ней в совершенно, впрочем, добрейшем расположении, выдал ей еще два ролика – риттбергер и флип. И тоже в шесть оборотов, хотя Гера делал их только в два…
И она тоже разложила их на координаты.
А еще Юра позвал ее на кофе, и она удивилась – почему не Гера?
Но Гера вышел почти одновременно с ней из комнаты отца и был опять бледным и хмурым…
Они поиграли в свои гляделки с Юрой, а потом он так и сидел, насупившись, молча, в дальнем углу гостиной, в кресле, и только слушал, как Юра, размахивая руками, объяснял ей все преимущества скольжения на одном ребре…
И, понятно, что уйти вот просто так она уже, ну, совершенно не могла.
Походила вокруг ангара, собралась с духом и попросила дверь открыться…
Гера катался на льду.
Зиновий Самуилович и Юрий опять хмуро смотрели на его катание.
Может, потому хмуро и смотрели, что катался безобразно?
Нет, не в смысле чистоты и правильности. Хотя она и не специалист, но и так было видно – здорово катался.
Вот только без души.
И уж, конечно, без того надрыва, который она видела недавно, об этом-то и вообще речи быть не могло!
А еще он улыбался.
И зубы у него были ровные и красивые, оказывается…
…Улыбался.
Правда, уже не так по-идиотски, как в тот первый раз, вовсе нет…
Но улыбка получалась тоже какая-то странная. До жути… И тоже БЕЗ ДУШИ!
Наташа нахмурилась. Неужели это ЕГО рука лежала у нее на талии, и от этого было так уютно и надежно?
Ее даже передернуло.
Она быстренько и тихо прошмыгнула обратно и закрыла дверь…
Дома Наташа, как только пришла, решительно выключила оба телефона.
В голове была такая каша, что она хотела побыть наедине со своими мыслями обо всех событиях прошедшего дня. Да и вообще боялась ляпнуть или спросить по телефону что-то не то.
Она вспоминала и свое увольнение, и участие Геры в ее возвращении. И катание… Его – говорящее о чем-то, ее – веселое и трудное… Его руку, сильную и надежную… И думала, как обманчиво, порой, первое впечатление, ведь она посчитала сначала, что Гера сноб и задавака, а оказалось, что вовсе и нет! Просто немножко не от мира сего, как, наверно, и положено человеку искусства.
И еще теперь она все больше убеждалась в том, что ее шеф творит с сыном что-то нехорошее. "Точно, какие-то допинги изобретает!" – думала она сердито. Потому что совершенно не могла объяснить его вечернее "преобразование" после ее ухода.
А утром она стояла между двух остановок – автобуса и маршрутки (что быстрее подойдет!) – плавилась от жары и, конечно же, не обратила внимания на сигналы. Сама она ездила на машине последний раз только с отцом,… и не вспомнить когда… И поэтому от прикосновения прохладной руки, тронувшей ее за локоть чуть не подскочила. Гера. Сегодня, плюс к своему обычному задумчивому виду, обеспокоенный:
– Наташа, что случилось?
– Ой, – она смутилась. – Здравствуй. А что случилось?
– У тебя телефоны молчат, с отцом я почти поругался – он, оказывается, даже адреса твоего не взял!
– Да отключила просто, – сказала она и удивилась. – А адрес зачем?
– Я хотел приехать, – опустил он глаза. – Я думал что-то случилось…
– Да что со мной случится? – еще больше удивилась она, а потом нахмурилась: – И адрес мой совершенно тебе ни к чему. И приезжать не надо.
– Разберемся, – он опять взял ее за локоть. – Пойдем, я на машине.
– Из дома едешь, по пути?
– Ну… почти, – он чуть покраснел, и понятно было, что врет.
– Понятно… Не по пути, – задумалась она. – И что все это значит?
– Да я просто волнуюсь! И не знаю, где тебя искать! Вот и решил здесь ждать. Где же еще?
Это тоже было новое чувство. О ней, оказывается, МОЖНО ВОЛНОВАТЬСЯ!
Наташа в полном недоумении дошла до его машины. Там работал кондиционер, было прохладно и здорово. Она молчала, и Гера первым нарушил тишину:
– Адрес какой?
– Зачем? – попыталась она сопротивляться.
– Я слушаю. Считай, что отдел кадров затребовал.
– Это ты – отдел кадров? – усмехнулась она.
– Да, я. И я слушаю.
Наташа еще подумала немного, потом сказала. Гера слушал сосредоточенно, и она поняла, что запомнил сразу же.
– Только приезжать ко мне не надо, ясно?
– Ясно. Почему?
– Потому, что я не приглашаю, – буркнула она, все борясь с непонятными доселе чувствами.
Гера нахмурился и замолчал. Машину он вел плохо. Вообще-то, с ее, Наташиной, точки зрения. Их обгоняли, кажется, даже тетки с клетчатыми баулами. А с такой машиной можно было бы… Эх, жалко прав нет! Она бы ему показала! Не все же он ей свои "троечки"!
"Спросить или нет про вчерашнее? – все не давала покоя мысль. – Но тогда придется рассказать и про дверь. А он папашке может проговориться, и может даже и не нарочно, но все же. И тогда точно – прощай работа, Зиновий Самуилович такого безобразия не потерпит."
Они также молча подошли к ангару, и Гера уже хотел дать двери команду, и рот даже открыл, но вдруг нахмурился и позвонил. Глазок ожил и он сказал:
– Па, это МЫ, – подчеркнув последнее слово.
– С Наташей? – спросили динамики. И не дожидаясь ответа, Зиновий Самуилович распорядился: – Ну, тогда погуляйте еще минут десять. Что это так рано?
Наташа в полном недоумении посмотрела на Геру, ожидая хоть какого-то объяснения, но тот, совсем помрачнев, буркнул:
– Хочешь… на машине покатаемся,… что ли…
Наташа еще какое-то время постояла, глядя на ставшего совсем несчастным Геру, а потом пожала плечами ("Какое, собственно, мое дело?"):
– Нет, не хочу.
– Давай, хоть просто в машине посидим! А то сваримся… Жарко.
– Гера, что происходит? – не удержалась Наташа. – Только не говори, что хобби Зиновия Самуиловича – кататься на коньках голышом. И поэтому, решив последний раз отработать программу, он смущается и просит подождать!
– Наташа,.. – Гера подошел ближе, и подбирал слова с трудом. – Наташа… Это ненадолго… Это все кончится. Я не могу… Не проси, пожалуйста… Мне еще тяжелее, поверь…
Наташа опять пожала плечами, и они сели в машину. Так бы и просидели молча – Герка опять хмурился и больше говорить, кажется, вообще ничего не собирался, но Наташа решила не разрушать хорошие отношения и спросила:
– Гер, а что это за музыка? Ну, та, под которую ты чаще всего катаешься? И еще другая… ну, ...когда не было никого.
– Классика в основном, – сразу же с готовностью откликнулся он. – Я буду говорить, когда что играет, да и на дисках названия есть, можешь посмотреть!
– Очень красивая, – задумчиво сказала Наташа. – Я и не знала, что классика бывает такой!
– Это в современной обработке, – объяснил Гера, а потом посмотрел на часы: – Пойдем.
Когда они уже почти дошли до коридора, оттуда появился Юрий.
– Молодому поколению наше с кисточкой! – поприветствовал и помахал еще издали рукой. – Нашлась барышня? Наташа, – обратился к ней серьезно. – Если вы пропадете еще раз, то я повешусь: один орущий Зина – это еще куда ни шло, привык уже! Но когда они делают это дуэтом – увольте! Я же нормальный человек, все-таки!
Наташа похлопала глазами и посмотрела на покрасневшего Геру. Гера может кричать? Чудеса, да и только. А Юрий все балагурил и теперь только Наташа поняла, что вид у него и сегодня странный… Неужели опять нетрезв?
– Знаешь, Герка, – глаза Юрия подозрительно блестели. – Может, и правда из этого что-нибудь выйдет, а? Может, ВСЕ ЭТО и не зря… И, может, тебе бы тоже теперь подключиться к этому… Ведь все равно когда-то придется!
– Нет! – почти крикнул Гера, потом быстро посмотрел на Наташу и, схватив ее за локоть, потащил в коридор. Обернулся и крикнул: – Нет… И замолчи! И вообще… Работать будем!
Наташа молчала, шла за быстро идущим по коридору Герой, стараясь успеть за ним, и не сопротивлялась, понимая, что это бесполезно, только синяков наживешь. Он дотащил ее до комнаты и только там опомнился – и побледнел и покраснел одновременно:
– Прости… Больно? – отпустил локоть. – Я… Я не нарочно!
– Это понятно, – спокойно сказала Наташа, потирая руку. – А то бы схлопотал, у меня это запросто.
Тут из своей двери вышел Зиновий Самуилович, поздоровался и спросил Геру:
– Ну, как там ваши программы? Когда готовы будут?
– Да короткая уже, в общем, готова, – вздохнул почему-то Гера. – Но, конечно, без…
– Я понял, – перебил его Зиновий Самуилович и Наташа, присмотревшись к нему повнимательнее, удивилась. И у этого был какой-то странный вид! Неужели, и этот пьян? Везет же ей на пьяниц, прямо наваждение какое-то! Как притягивает она их. Хотя, вроде, от него ничем не пахло. Но вид-то, вид!…
– Я все понял, – повторил Зиновий Самуилович. – А основная?
– Произвольная, – поправил Гера.
– Ну, да. Произвольная как?
– Еще бы хоть пару месяцев, – вздохнул Гера.
– Так, – задумался Зиновий Самуилович. – Июль, август… Можно. Месяц на обработку, пару для… моих дел, декабрь на организационные вопросы… Можно, – повторил задумчиво и обратился к Наташе. – За работу, Наташа. Ко мне какие-то вопросы есть?
…У Наташи было море вопросов. Они просто толпились на языке, повизгивали, крутили хвостиками, и, подталкивая друг друга, просились наружу. Но она благоразумно решила, что хоть Гера теперь и за нее, но рисковать все-таки не надо. А потому решилась только на вчерашний:
– Так как с программой-то? Ну, если снимать все автоматически… Координаты, то есть…
– А что спрашивать, раз уже все работает? – все-таки чуть повысил голос Зиновий Самуилович, но, посмотрев на насупившегося сразу и вставшего между ним и Наташей Геру, только махнул рукой. – Работайте. Я ушел… – развернулся и пошел в свою комнату.
До обеда Наташа вымоталась окончательно и уже просто мечтала о том как сядет за любимый комп. Теперь в съемках участвовал и Юрий и вносил в это дело всю свою импульсивность. Отснятые куски он браковал гораздо чаще Геры и заставлял того повторять и повторять все до бесконечности, пока, на его взгляд, катание не получалось "сносным", что соответствовало его высшей оценке.
Программа была очень красивой. Правда, это была только Наташина точка зрения, о том видел ли ее еще кто-нибудь, она пока не спрашивала – уже начала и сама разбираться, что можно и что нельзя спрашивать в этих стенах…
А перед тем, как пойти перекусить мужчины, конечно же, потащили ее на лед.
Юрий, явно подзуживая Геру, спрашивал:
– Наташа, как этому бурчалке за один день удалось сделать то, что мне не удавалось три недели? Что он сказал или сделал такого хитрого, что вы все-таки встали на коньки? – он так и держал старомодно-возвышенный тон, называя ее "барышней" и на "вы".
– Юрий, это полностью ваша заслуга! – смеялась Наташа. – Я уже «созрела» и была готова! А он просто воспользовался вашим отсутствием! – Наташа смеялась и смотрела на сразу же воспринимающего все всерьез и поэтому мрачнеющего Геру.
– Ага! – радостно смеялся Юрий. – Есть еще порох в наших старых пороховницах! Гера, не мрачней! Ты еще молодой и у тебя все впереди, будут и девушки, поставленные на коньки тобой и только тобой! А Наташу я у тебя отбиваю!
Наташа смеялась, глядя на Геру, который стал совершенно несчастным… Он в это время держал ее за талию, и она, положив свою руку на его, пожала дважды эту надежную руку, словно беря его в соучастники и предлагая подыграть Юре… Он посмотрел на нее удивленно, понял все, вспыхнул, а потом накрыл ее руку своей и тоже крепко пожал…
У них как будто появилась своя маленькая тайна, и Гера больше не мрачнел, а только внимательно смотрел за Наташей, так и ища ее маленьких хитростей…
Юрий, между тем, продолжал балагурить:
– А знаете, Наташа, может я все-таки и передумаю! Ну не могу я смотреть, как он расстраивается! Ты ведь, расстроился, чудо мое ненаглядное? Знаете, почему я здесь? – он заговорил громким шепотом, конечно же, в расчете на то, что будет услышан всеми. – Только из-за него! Я же нормальный человек, чтобы добровольно замуровать себя в этот ангар! А его, этого мальчика, я люблю, правда… Слушайте, Наташа! – вдруг удивленно посмотрел на нее Юрий: – А что, если и вам чуть-чуть, по-дружески, полюбить его, а?
– Перестань, – опять забурчал Гера и попытался отбить хохочущую Наташу у Юрия, который временно завладел ее руками и крутил вокруг себя.
– Ну, если вы согласились работать в этом жутком и мрачном месте, то, может, хоть немножко развлечете его, а? Хоть до февраля…
– А что будет в феврале? – как могла наивнее задала очередной раз этот простой, казалось бы, вопрос Наташа. Но ответа не получила. Юра с Герой поиграли в свои гляделки и Юра, так же наивно, как и она, да еще и совершенно радостно, объявил:
– Последний месяц зимы! И преддверие весны и радости!
Человек привыкает ко всему на свете.
Вот и Наташа уже не удивлялась и даже напевала, раскладывая на координаты принесенные Зиновием Самуиловичем флипы и риттбергеры, которые он "доводил до ума", а попросту говоря до шести оборотов и которые Гера на льду делал только двойными. Иногда прорывалась трезвая и здравая мысль – аксель (единственный прыжок с нечетным количеством оборотов. - авт.) в шесть с половиной оборотов, это же какой нормальный человек в такое поверит? Это для кого? Для детишек, обучающихся фигурному катанию? Но что-то она уже совсем не верила ни в детишек, ни в обучающие программы. И поэтому, сцепив зубы, больше ничего не спрашивала, хотя Зиновий Самуилович, в свойственной ему непоследовательности, похвалил ее за "непослушание", говоря что с такой программой они-то, уж конечно, теперь успеют абсолютно все!
И еще теперь Гера стал подвозить ее утром от метро до ангара. И на все ее возражения, что это все лишнее, только отмалчивался. Вообще-то, упрямства и упорства ему было не занимать, тут он был вылитый папочка.
А потом стал отвозить и вечером. Она хотела было посопротивляться, говоря, что уж это вот совершенно ни к чему, но он просто взял ее за руку и повел к машине. Оставалось одно из двух – подраться или подчиниться. Драться не хотелось, ведь все-таки хорошее предлагал человек! Она решила пока подчиниться. И еще подумала, что, может, это всего-навсего хитрость? Может, она как-то выдала себя в отношении двери, и теперь Гера просто лишает ее возможности посмотреть – что же там происходит, после ее ухода?...
Первый раз он вообще хотел довезти ее до дома, но она, как только могла спокойно и решительно сказала:
– Тогда я завтра вообще не приду на работу. И послезавтра. И вообще никогда. Ты что, хочешь чтобы из-за тебя у меня опять были проблемы с работой?
– Почему? – хмурился этот совершенно не умеющий улыбаться человек.
– Потому что на метро быстрее!
– Я так плохо вожу машину? – еще тише и еще несчастнее сказал он.
– Ну… – пыталась облачить она свой отказ в не обидную для него форму. – Есть немного, но дело не в этом. Я же в центре живу! По прямой – полчаса. А на машине, в пробках, все полтора проторчим!
– Тогда давай раньше выезжать будем, – попросил он, чуть покраснев.
– Гера, давай лучше ничего не изобретать, – строго и серьезно говорила она и пыталась понять, это что, он так неумело и робко пытается ухаживать или преследует еще какие-то неизвестные ей цели?
В ухаживание верить не хотелось. Нет, конечно, любая нормальная девушка не откажется, чтобы за ней поухаживали, но слишком уж тогда все это начинало попахивать сказкой про Золушку. А в сказки она уже не верила. И причем давным-давно…
Все события приняли четкий геометрический рисунок – съемки, работа за компьютером, ее трудное обучение премудростям катания, Юрины веселые, со значением взгляды на нее и Геру, подкалывания и шуточки, когда они стояли в паре, опять съемки, опять работа, легкий обед – здесь все были единомышленники и малоежки, ее привозы и увозы Герой…
И еще было что-то, происходящее БЕЗ НЕЕ…
Она это чувствовала по тому, какими были все мужчины с утра, когда они, видно, решали какие-то свои, неизвестные ей проблемы. Зиновий Самуилович и Юра – на взводе, словно выпившие или под кайфом. Гера – мрачнее обычного и с кругами под глазами…
А поэтому, недолго и безуспешно поборовшись с собой ("Какое твое дело, а?") она решила продолжить свою разведдеятельность…
Выбрала момент, когда Гера, пошел в душ, чтобы опять не напросился добровольно-принудительно в ее провожатые, и ушла на рынок – за продуктами.
Выйдя из ангара, увидела Николая Игнатьевича, который надраивал какой-то вонючей гадостью стекла машин и решила пообщаться:
– Николай Игнатьевич! Что же вы на солнце и без головного убора? Так и солнечный удар можно получить запросто!
– Да небось, милая! – заулыбался тот. – Мы привышные!
– Нет, я серьезно! – она подошла и внимательно посмотрела на его голову: – Размер какой? Я на рынок, кепку какую-нибудь куплю.
– Вот шо знашыт женшшына! – растрогался Николай Игнатьевич. – А то шавшем одишали мушыки! Беж женшынов-то…
– Как это без женщин? – удивилась Наташа. – А мама Геры? Елена?
– Какая это мама? – совершенно искренне удивился Николай Игнатьевич.
– Ну, жена Зиновия Самуиловича! Белокурая такая, светлоглазая, красивая! Ангел прямо, а не женщина! Разве вы не видели?
– Милая, я ждеся всю жизтю, почитай! А Жиновий-то лет шешть поди… Да… Шешть. И никаких его жен ждеся не было!
– Может, вы не видели? – удивилась Наташа.
– Я усе вижу, – хитро мигнул Николай Игнатьевич. – И как дверь тебя шлушаетшя. И не бледней, никому не говорил!
– Ох, пожалуйста! – прошептала Наташа. – Выгонит, если узнает, точно… А я что? Я разве преступник? Так, интересно просто… – а потом задумалась. – А женщину, Елену эту, все-таки вы пропустили. Я ее вот так же рядом, как и вас сейчас, видела совсем недавно! Ведь не по почте же ее прислали!
– Не было Елены, – твердо сказал Николай Игнатьевич. – Уборшыица бывает, да… Пару раз в неделю. Да ты ее и жнаешь. Ешо с рынка, тоже пару раз… Продукты ташкает… И ешо были недолго две шмажливенькие и одна пухленькая такая… Родштвенницы, кажись… Жорика… – потом сморщился презрительно и сплюнул. – Дрянь бабы. Только жадом и могли повертеть… А Елены не было.
Наташа задумалась основательно, но с Николаем Игнатьевичем спорить больше не стала. И почему-то сразу поверила, что никакой женщины он не видел. А вот пропустил или… Или что? И этот вопрос остался открытым.
А, вернувшись с рынка, Наташа вообще решила учудить давно известную детскую пакость.
Чтобы как-то отвлечь Николая Игнатьевича, действительно купила ему недорогую кепку на резинке (чтобы размер подошел) и, заставив его даже растроганно всхлипнуть, подвела к зеркалу машины – померить. А пока он, как заправский роллер пытался ее приспособить то козырьком назад, то набок, потихонечку и незаметно затолкала купленную только что картофелину в выхлопную трубу Гериного форда…
…И, конечно же, Гера совершенно не догадался – почему это его только что привезенный из сервиса форд опять не заводиться! Хмурился, чертыхнулся, чем несказанно порадовал Наташу, потому что совсем стал похож на человека, а потом решительно взял ее сумки и сказал, что поедут на такси.
"Вот те раз! – обалдела она. – Нахимичила… " А вслух сказала:
– Нет, Гера, нет! Я просто все здесь оставлю. Там крупа, макароны, ничего не испортиться.
– Я не пойду к тебе в гости, не бойся, – спокойно сказал он. – Просто довезу до дома.
– Нет, – решительно сказала она, отняла у него сумки и пошла обратно к ангару. – Ну, открой же! – обернулась к нему и остановилась подальше от двери, чтобы та ее не "услышала".
Он подошел к ней и тихо сказал:
– Я только посажу тебя тогда, ладно? Ведь тяжело… – и попытался опять отнять сумки.
– Я на такси не езжу! Дорого! – не отпускала она их.
– Наташа, ну, зачем? Что я, за такси не могу заплатить? – все тянул он сумки к себе.
– Мне нечем отдавать, – бурчала она. – И за коньки я еще должна!
– Наташа, – он взял ее за локоть, и она сразу перестала дергаться, зная его железные руки. – Почему?… Просто скажи сразу… Тебе совсем со мной неинтересно? Хотя, я понимаю… – он опустил голову и стоял, ставя ее в тупик и своим видом и поведением…
– Значит так, – решила Наташа расставить все точки над "и". – Мы с тобой из разных миров, понятно? И мой "интерес" или "не интерес" здесь ни при чем. Я сама по себе, а ты… – ей стало трудно вдруг говорить, потому что он поднял глаза… Когда же это еще на нее так смотрели?… – Ты… У тебя… В общем мне не место в твоем обществе, и я это прекрасно понимаю!
– Почему? – прошептал он, все так же странно смотря на нее…
– Да потому, что ты – богатый сын богатого папы! – повысила она голос, чтобы побороть смущение. – И я не знаю, что у вас там будет в феврале, после которого все обещают, что все измениться, но одно знаю точно – Зиновий Самуилович подберет тебе соответствующее окружение!
– Господи, ты об этом! – он так радостно вздохнул, что почти улыбнулся. – Да ничего он не подберет! Мы тоже не всегда так жили, правда! Последние лет семь, пожалуй… Но шесть из них – вот в этом ангаре!
– И что же произошло семь лет назад? – заинтересовалась Наташа.
– Его брат в Америке умер, и наследство все ему оставил. Но вообще-то, это справедливо.
– Что умер – справедливо? – удивилась она.
– Нет, конечно! Что отцу деньги оставил, – Гера задумался, вспоминая. – Он и заработал их только благодаря отцу, папка изобрел… ну, в общем, кое-что изобрел, – Гера смутился и опять опустил глаза, – а дядя очень хорошо это изобретение пристроил. Они договорились делить все пополам, потому что отец ни за что не смог бы сам найти своим изобретениям применение. Но дядя не дожил до получения основного капитала с этого… А по завещанию, да и фактически – отец теперь единственный наследник. Вот и все, собственно…
– Как я понимаю, что именно он изобрел ты мне, конечно, не скажешь, – задумчиво пробормотала Наташа. – И чем вы все-таки, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, здесь занимаетесь, тоже…
– Я не могу сейчас, правда, – оправдывался Гера. – Но это не навсегда.
– До февраля? – серьезно уточнила Наташа.
– Да.
– А что будет в феврале?
– Ты и сама скоро узнаешь, – опять опустил Гера глаза и Наташа поняла, что больше ей из него ничего не вытянуть… А потом все-таки упрямо буркнул: – Пошли машину ловить!
– Но только до метро! – сердито сказала Наташа, пытаясь оставить за собой последнее слово, а про себя подумала: "Ладно, сегодня не удалось… Так ведь не последний же день живем!"…
И на следующий день она, претворяя в жизнь план "разведки", пришла на работу ни свет ни заря. Олежку вот только пришлось самым первым в садик привести, но он с пониманием и серьезно отнесся к ее "очень важной работе" и на прощание даже обещал поменьше пачкаться…
И ведь была трезвая мысль, что если застукают, то о работе можно точно тогда забыть, но сделать с собой Наташа уже ничего не могла. И еще одна очень простая мысль прямо-таки разозлила ее, когда она осознанно поняла совершенно очевидную вещь. Да ведь она просто переживает за этого хмурого и невозможного мальчишку! А какое ее, собственно дело? Если папашка и кормит его наркотиками или допингами, так что, он сам этого не понимает? Прекрасно понимает, не младенец уже. И что тогда она волнуется? Что хочет, то и получает. Вот слопает что-нибудь изобретенное папашкой, прыгнет свой невозможный аксель или сальхов в шесть оборотов, порвет вообще, к черту, все связки на ноге и… И что? Будет счастлив?
Наташа вздохнула… Нет, не будет. Он и сейчас-то сам не свой и ведет какие-то одному ему и Юре известные войны с отцом…
И какое ее, все-таки, дело?
Ей бы о себе подумать, да об Олеге, да о том, как денег побольше заработать!
Но она, ругая себя, уже пробралась в "укрытие" – груду ящиков у соседнего ангара. Расположилась там поудобнее, грызла кислое (но зато самое дешевое!) яблоко и поглядывала в дырочки между досками за "своим" ангаром.
Ага. Вот и Гера за ней отчалил. Интересно, кто ему картошку из трубы вытащил? Неужели, опять в сервис машину гонял? Надо у Николая Игнатьевича спросить…
И тогда она потихоньку, мелкими перебежками и стараясь слиться с местностью, направилась к ангару…
…С замирающим сердцем, Наташа вошла в прихожую. Музыка. Знакомая уже. "Так судьба стучится в дверь", пятая симфония Бетховена, одна из Гериных коротких программ… Красотища. И музыка и программа…
Она чуть-чуть выглянула из-за двери и чуть не свалилась.
Зиновий Самуилович сидел на своей лесенке, Юрий стоял у бортика, все на своих местах и все как всегда…
Вот только на льду катался… Гера!
Тот, который только что уехал к метро встречать ее.
Она немножко подумала и решила мыслить логически. Да вернулся просто и все. И, видно, еще какая-то дверь есть в ангаре. Просто наверняка есть, с другой стороны! Она глянула на часы – да, конечно, так оно и есть, решил время зря не терять! До ее самого возможно раннего прихода не меньше часа, а ехать всего десять минут…
Только вот опять катался Гера плохо.
Четко, чисто, быстро и правильно…
Но…
Как марионетка, кукла. Как заводной.
"Да что же он с ним делает-то такое! – рассердилась Наташа. – Нет, надо появляться, черт с ней с работой! И сказать им всем, что они идиоты и придурки! И объяснить этому взрослому ребенку, что он уже действительно взрослый, и пусть живет своим умом, а не папашкиным!"
Наташа уже набрала воздуху и даже ногу согнула, готовясь выйти из укрытия, чтобы показаться и устроить свой "прощальный разнос", как вдруг…
…Вдруг Гера начал разгон. Как тогда, когда повредил ногу.
"Нет! Нет!" – крикнула она уже мысленно, но вслух не стала, потому что увидела еще одну совершенно странную вещь – Юрий стоял как ни в чем не бывало и смотрел на этот совершенно бешенный темп. А уж кому, как не ему понять, что такое Гера затеял опять! Даже она, полный профан в этом деле, уже понимала, смотря записи других фигуристов, когда и какой будет прыжок – большой или нет…
…Нет, это был не четверной прыжок…
Время словно остановилось и она, хоть это и было более, чем странно, успела сосчитать… Шесть. Ровно шесть оборотов.
Наташа не заметила, как закусила руку до крови, ожидая неизбежного – приземление, падение, повреждение ноги очень надолго, может насовсем…
Приземлился Гера как и тогда – четко, чисто. На одну ногу, и не выбив изо льда ни единого кусочка.
И не упал.
И вообще не думал падать. Сделал почти круг на одной ноге в красивой высокой ласточке и продолжил программу.
"Ох, ты черт… – обескуражено подумала Наташа. – Зря я так, на шефа-то… Видно это не только допинг! А и лекарство… Неужели вылечил?"
Ей так захотелось крикнуть Гере что-то одобряющее, просто поднять руку, показать, что она все видела, поддержать! Но показываться всем она пока передумала, а потому затеяла еще одну хитрость.
Встала на четвереньки, так, что ее было не видно за бортиком, и быстро поползла вокруг катка. А уж там, в проеме коридорной двери, поднялась во весь рост – отсюда ее не могли увидеть ни Зиновий Самуилович, ни Юрий. Только Гера, который так и катался, завершая свою нереально красивую, а теперь еще и невозможно сложную программу.
ОН НЕ УВИДЕЛ ЕЕ.
Она, еще не веря в очевидное, даже сцепила руки над головой, попрыгала, и, улыбаясь, послала ему воздушный поцелуй.
Гера продолжал кататься, как ни в чем не бывало.
Тоже не хотел выдать ее? Или все-таки вообще не увидел?
Но она не раз убеждалась, что зрение у него отличное. И главное – что есть так много маленьких жестов, движений, которыми он мог бы показать, что видит ее… Их маленьких хитростей от Юры…
Она стояла и продолжала приводить мысли в порядок, когда Гера закончил программу и подъехал к Зиновию Самуиловичу и Юре. Нет, все-таки странный он был, очень… Обычно он или облокачивался на бортик, или вообще, легко перепрыгнув через него, садился на скамеечку, а сейчас подъехал и встал, как истукан напротив. Смотрел в никуда, даже как будто поверх голов, и не шевелился, словно кол проглотил…
Какое-то время в ангаре была тишина. Потом Зиновий Самуилович тяжело вздохнул и обратился к Юре:
– Ну и как? Скажи хоть что-нибудь…
– Все тоже. Это будет сенсация, взрыв, потрясение мира,… не спорю. Но высший бал за артистизм – тройка в лучшем случае.
– Господи, что же не так-то? – тихо сказал Зиновий Самуилович.
– Ты еще спрашиваешь? – повысил голос Юра. – Ты спрашиваешь ЧТО НЕ ТАК? Зина, а у тебя температуры нет?
– Прекрати, – вяло отмахнулся Зиновий Самуилович. – Придумали сказочку… Душа!… Мысль… Любая эмоция – всего лишь набор жестов! И они у нас имеются!
– А что ты тогда меня спрашиваешь? – устало сказал Юрий. – Мы даем тебе материал, а уж дальше тогда сам как-нибудь…
– Я не смогу только сам, ты же понимаешь…
– Не трогай Герку, я прошу, – почти прошептал Юрий. – Отец ты или кто?
– Я постараюсь… Как можно дольше… – Наташа не узнавала шефа, таким глухим и странным был его голос. – Но все равно придется, как ты не понимаешь! На конечном этапе все равно придется… И лучше бы он пораньше привык…
– Зина, разве К ТАКОМУ можно привыкнуть? – опять горько сказал Юрий. – Зина, ты хоть раз трезво посмотри на себя со стороны и подумай… Может, не надо, а? Пока не поздно…
– Нет, – Зиновий Самуилович сказал это уже твердо. – Есть цель, и, поверь, я знаю ей цену. Слишком хорошо знаю. Если бы был жив Илья! Уж он бы смог… Без всего этого… А я что? Все, как и ты, считают меня старым шизофреником…
– Ты знаешь, почему я так считаю. И это разные вещи… И еще, – Юрий повысил голос. – Я не мог… Все это время… Но все-таки скажу. Если… Если ты… ЕЁ не трогай! Не смей…
– Забудем, – буркнул Зиновий Самуилович.
– На что ты надеешься? – на унимался Юрий. – Зина, личность не воскресить… И уже давно пора по всем христианским, иудейским, да и просто человеческим законам предать…
– Перестань… – простонал Зиновий Самуилович.
– Тогда не забывай о Герке! – опять прошептал Юрий. – Ты же знаешь, что с ним было…
– Ладно, ладно… – отмахивался Зиновий Самуилович.
– У себя можешь делать что хочешь, только, чтобы он не видел, – Юрий вдруг как-то странно, всхлипывая, рассмеялся: – Наташа спрашивала, любит ли тебя Елена… О, господи… Зина, а правда? Любит? А ты ее? А? Как мужчина?…
– Не надо… Прошу… Не надо… – шептал Зиновий Самуилович. – Я был не прав, каюсь… Да… Не знаю, что нашло… Прости…
Опять в зале на какое-то время повисла тишина.
Наташа стояла вообще перестав понимать что-либо. Почему они говорили о Гере так, будто его здесь и вовсе не было? Вот же он, СТОИТ РЯДОМ!!! Правда, жутко как-то стоит, как манекен… странный – даже не то слово. Но, может, лекарства так действуют?…
Потом Юрий сказал:
– Кстати, о Наташе, – посмотрел на часы. – Скоро придет, так что пора закругляться.
– Что-то я не пойму, – вдруг задумчиво сказал Зиновий Самуилович. – Гера что, увлекся ею?
– Зина, ты спустись с Луны-то, дорогой мой! – вздохнул Юрий. – Изолировал мальчишку от всего света… Что же, ему вообще теперь не общаться ни с кем? И так одичал, сначала и разговаривать-то с ней не мог!
– Да я что? Я не против… – вздохнул Зиновий Самуилович. – Только странная она… Уж очень.
– Это ты, старый пень, странный! – вдруг возмутился Юрий. – Ну, молодежь… Кураж!… Мода… Да если отмыть этот ее жуткий боевой раскрас на голове и одеть по-человечески! Зина, да ты представь только! Это же маленькая французская женщина! Чудо глазастое… Эх, где мои… хотя бы тридцать!
– Бабник, – вяло огрызнулся Зиновий Самуилович. – …И почему маленькая? Выше меня на голову…
– Дурак ты был, дураком, видно и помрешь, …Гулливер ты наш, эталон для сравнения… – сказал Юрий. – МАЛЕНЬКАЯ – это не рост и не возраст, а состояние! А, что объяснять! – махнул рукой Юрий, а потом опять посмотрел на часы. – Пора, Зина, пора!
Наташа едва успела нырнуть за бортик и быстро, тем же способом, на четвереньках, пробралась до прихожей. Вывалилась на улицу и даже не заметила, что форда у ангара нет… Мыслей в голове, по-прежнему, не было никаких. Рысью побежала на остановку, а там на маршрутке – к метро…
(продолжение следует...)