Глава шесть. Житейская мудрость
Часть восьмая
... И долго в тот вечер ходил по дому, метался расстроенный, и говорил, говорил неистово, взволнованно, — и руки его то сцеплялись пальцам за спиной, то кулаками упирались в бока, то бросались, потревоженные душевным смятением, в жёсткую, рубящую жестикуляцию:
— Семьдесят лет на свете живу, пятьдесят из них осмысленно людей наблюдаю — и что? Нет, не совершенствуется человечество в добродетели! Ну, в прошлые века понятно: безграмотность простолюдинов, мрак невежества, тупая покорность барину, рождавшая порой такой же тупой бунт... Но ведь революция, кроме истребления соотечественниками друг друга, принесла и всеобщую грамотность... Скоро уж, как семь десятков лет по единым учебникам учат... Некую особенную, отличную от мира, общую мораль ума в головы «новых людей» заложили... А каков плод этого? А плод этот есть... Хам... Уж в чём преуспели мы в державе нашей, так это растить людей с инстинктами покорного Хама. Хамы везде: в верхах и в низах, в судах и в больницах, в кабинетах разных чиновников... Везде! Даже — в людях простых, которые к земле приросли, что более всего для меня печально. Разница лишь в том, что одни в чашку ближнего плюют, а другие — в душу. Ошибка всяких вождей в том, что ими втоптан в грязь опыт, жемчуг мудрости, в века гласящий, что нельзя построить долгое благополучие одних на несчастье других. Так можно построить лишь родину хамов. А хамство, Дарья, это одно из распространённейших психологических насилий над личностью, против которого общество так и не создало защитных средств. И ничего тут не поделаешь. Нравственное уродство — это не лик, его пластической операцией не исправишь, лишь припудрить можно временно...
Он замолчал, остановившись, и в тревожном раздумье пригладил бороду. Присел к столу, подпёр руками голову, оставаясь в том же раздумье.
И решилась спросить, движимая сомнением и моментом:
— Но разве наша революция 17-го года не ставила своей целью освободить людей от того же хамства — от угнетения имущих? Ведь имущие, как класс, строили своё благополучие на ущемлении достатка других...
Поднял на неё глаза. В них была печаль прожитых лет и много познавшего сердца, в них была усталость от упрямого поиска истины и разочарование от поиска:
— Требование революций, дочка, в общем-то справедливы: хорошо жить, хорошо есть, быть равными в дележе... С этих желаний, в общем-то, и начинаются все революции. Но революции не избавляют от всеобщего Хама. Скорее, наоборот, революции будят нового Хама, но более хитрого, жестокого и бесстыдного... И тогда нет спасения от лжи, самомнения и самодовольства. Когда вожди внушают: «Убей классового врага ради счастья своих детей» — это ложь, покрываемая целью. Когда государство после побед революций внушает потомкам, что миллионные жертвы гражданских войн оправданы наступившим счастьем — это ложь, покрываемая самодовольством и самомнением. Когда социальный разрыв между богатыми и бедными велик, а государство твердит о равенстве пред законом — это ложь, покрываемая страхом пред бунтом. В итоге, с малолетства, на психическом уровне, поощряется насилие — колыбель Хама. А поскольку каждое поколение несёт в себе связь времён, то последствия нам ещё предстоит испытать... И содрогнёмся тогда...
Стало грустно и тревожно. И даже тихая ночь, затянувшегося глубоко в осень, «бабьего лета», недобро чернела за окном, подстерегая, казалось, заблудших и слабых. И захотелось спросить, но он опередил:
— Что, Дарья, опять знать хочешь, всё ли так безнадёжно для души добродетельной?
Кивнула. И увидел он в глазах её лучистую надежду на доброе. Немногословная, трудолюбивая, упорная в постижении знаний, эта девочка необъяснимо казалась ему той единственной чистотой, которая может омыть солнце и не обжечься, согреть мироздание и не отморозить свой дух об холод его, осветить души людские и не ослепнуть от мрака и грязи там. Для него, полагал, не было уже тайн в людях. А эта девочка — была тайна... Любой талант — это всегда загадка, всегда тайна. А она была — талант! Талант несомненный, а возможно даже с задатками гениальности, скрытыми за излишней скромностью и простенькой внешностью, затерянной в хламе общепринятых стандартов красоты...
... Однажды, послав её в деревню за продуктами, заглянул в толстую тетрадь, где делала она записи. И подивился вопросам, которыми интересовалась она, готовя себя к поискам истин. Похоже, интерес её был вовсе не по причине своего дара или праздного интереса к любомудрию, а по причине внутренней наклонности постичь сущность видимого и невидимого мира. «Что заложено в начало мыслительных реакций? Есть ли у вселенной начало и конец? Если есть, то как они выглядят? Что такое бытие, что является началом всех начал и куда движется человечество?
Для чего жизнь, если она конечна, если сильнее смерть? Есть ли жизнь после смерти? Что такое любовь? Что есть красота? Оправданы ли жертвенность и сострадание? Почему война, если люди любят жизнь и не любят смерть? Смысл истории, если нет исторической совести? Смысл истории, если исторические ошибки повторяются вновь и вновь? Как постичь истины, если приближаясь к ним, они отдаляются? Что есть гармония между мужчиной и женщиной? Если нет веры в жизнь после смерти, то что дать людям взамен этой веры? Почему наука разделяет прошлое, настоящее и будущее, тогда как это одна река?»...