Пока машина пробиралась по улицам через заставы и пикеты, я старался совладать с гневом и спокойно разобраться в событиях последних двенадцати часов. Я не сомневался, что все это было приурочено к моему приезду, чтобы дискредитировать меня и вывести из равновесия в переговорах с президентом.
Я достаточно долго прожил на Востоке и понимал важность «престижа» — иначе говоря, публичного проявления силы, которое в глазах людей возвышает личность властителя. Мое назначение было ударом по личному престижу президента Кунга. Поэтому, как истинный азиат, он должен принизить меня, чтобы самому остаться на высоте. Но дело было не только в том. что я оказался в неловком положении, а в чем-то гораздо большем, и это обязывало меня удерживаться от поспешных выводов.
Президент Кунг — слишком тонкий политик, чтобы устраивать такое просто ради забавы. Действия Кунга всегда соответствовали его внутренней сущности, а ведь это был человек, который взял на себя управление страной после разгрома под Дьен-бьен-фу, человек, который принял почти миллион беженцев с севера, который оживил государственную экономику и разгромил секту Бинь-сюйен, которая грабила на реках, обладала пятитысячной армией и держала в руках всю сайгонскую полицию.
Он пережил десяток заговоров и подчинил себе толпы вооруженных сектантов, воинственных феодалов и заговорщиков из числа военных. Это он решил призвать Соединенные Штаты для обучения и формирования своей армии и обратился к ним с просьбой о поставках, необходимого для военных действий против партизан Хо Ши Мина. Он не только политический стратег, но и философ и ничего не станет делать, если у него нет на то веских причин.
Ни один человек в здравом уме, стремящийся выиграть войну, не станет преследовать религию, которую исповедуют восемьдесят процентов населения страны. Поэтому у Кунга должна была быть по крайней мере причина, чтобы учинить такую расправу над монахами, элитой буддийской религии.
Я вспомнил один документ, который оказался среди бумаг, переданных мне Фестхаммером.
Это был доклад Центрального разведывательного управления о проникновении коммунистических агентов в с а н г а, систему буддийских монастырей.
Желтые одежды служат простым и надежным укрытием для такого вида деятельности в пагодах и среди народа. Вот причина действий Кунга, и он может смело отстаивать свою правоту на любом форуме.
После бунта в Гуэ, буддийские монахи стали устраивать открытые сборища, на которых ораторы произносили мятежные речи, осуждая правительство. Когда страна воюет, на такое вряд ли можно смотреть сквозь пальцы. И тут факты, казалось, оправдывали строгие меры безопасности. Но то, что я видел у пагоды Са-лой, было нестерпимой политической глупостью, и. как посол Соединенных Штатов, я должен выразить протест от себя лично и от имени моей страны.
В посольстве меня ждал еще один сюрприз — пожилой монах, спасшийся из пагоды Са-лой и искавший убежища в стенах посольства. Он опередил бежавших за ним полицейских всего ярдов на десять, а моряки-часовые в это время держали его преследователей на мушке. Монах не знал английского и говорил только по-французски: я беседовал с ним почти час, а Энн Велдон записывала его рассказ о налете на пагоду.
Он не показался мне хоть сколько-нибудь значительной фигурой. Это был человек неглубокий, довольно примитивный и мало знающий. Он подробно описал налет на пагоду, но, когда я стал расспрашивать его о природе вьетнамского буддизма, об его истории, организации, идеях и проблемах, монах не мог сказать ничего, кроме общих фраз вперемежку с грубой бранью по адресу семейства Кунг.
Я не мог себе представить его в роли мученика, но как агитатор он был бы вполне на месте. Невольно я сравнил его желчную брань с изумительной выдержкой Мусо Сосеки.
Тем не менее от него я узнал два важных факта. Полицейские явились в пагоду со списком. Все монахи, чьи имена значились в этом списке, были объявлены коммунистическими заговорщиками. Полиция завладела также пеплом монаха, который сжег себя нынче утром, но его обуглившееся сердце, заключенное в сосуд, исчезло. Просвещенный христианин, Кунг не желал иметь мучеников у своего порога.
Потом начались телефонные звонки из разных районов. В Гуэ солдаты сожгли пагоду и разграбили ценности храма. На мосту, ведущем к другому храму, завязался ожесточенный бой. По примерному подсчету, в разных частях страны арестовано около тысячи человек.
Я составил длинную телеграмму в Вашингтон и еще несколько — американским представителям в Лаосе, Камбодже и Таиланде. В шесть часов утра, все еще сидя за работой, мы слушали по сайгонскому радио выступление президента Кунга. Он объявил всю страну на осадном и военном положении. Он дал армии полномочия обыскивать и арестовывать подозрительных лиц. Был введен комендантский час и цензура над всеми видами связи — как внутренней, так и внешней.
Не успел умолкнуть голос президента, как вбежал Гарри Яффа, сообщивший, что по всему Сайгону маршируют войска и что все выходы из города закрыты. Во всей стране выключена телефонная связь. Наша телефонная система действует, но фактически Южный Вьетнам отрезан от остального мира.
Все было проделано так быстро и так основательно, что не оставалось сомнений — это было подготовлено задолго до моего приезда. Значит, я должен рассматривать это как меры для предотвращения реальной угрозы существующему режиму. Какова эта угроза — я мог только догадываться.
А пока — нужно действовать. Энн Белдон принесла мне завтрак — черный кофе и крекеры. Одолжив у кого-то бритву, я наскоро побрился и вместе с Мэлом Адамсом и заведующим протокольным отделом поехал во дворец. Он был окружен целой сетью сторожевых постов и рогаток. Только через четверть часа мы пробрались через последнюю линию часовых.
Во дворце, однако, царила атмосфера спокойной официальности. Секретарь-вьетнамец с подчеркнутой вежливостью пояснил, что мы прибыли за час до назначенного времени, и, так как президент очень занят, нам, к сожалению, придется немного подождать.
Мэл Адамс холодно возразил, что поскольку чрезвычайное положение в стране непосредственно касается Соединенных Штатов, то ранний приезд посла является особой любезностью по отношению к президенту. Секретарь заверил нас. что президент это понимает и постарается освободиться как можно скорее.
Нам подали зеленый чай и сигареты, мы уселись и стали ждать Для сохранения престижа было важно и то. сколько нас заставят ждать: я мысленно установил предел в десять минут, после чего решил уехать. Через восемь минут и пятнадцать секунд я предстал перед очами Фунг Ван Кунга.