Я еще не успел переступить порог посольства, а уже был публично и непоправимо втянут в религиозную борьбу в Южном Вьетнаме. И вполне вероятно, что еще до того, как я отвезу свои верительные грамоты во дворец президента, мне придется выдержать серьезное испытание, ибо мировая пресса будет настаивать, чтобы я высказался по поводу мученика-буддиста и католического правительства.
Я был взвинчен и поэтому зол — и довольно грубо напустился на Толливера:
— Какого черта, генерал, почему меня впутали в это? Кто отвечает за безопасность?
Толливер был не менее рассержен и резко ответил:
— Посольство, Центральное разведывательное управление и дворец. Мое дело — обеспечить почетный караул и сопровождающую охрану. Я это выполнил. Безопасность должны были обеспечить вьетнамцы по консультации с ЦРУ. А ЦРУ одобрило принятые ими меры.
— Но слушайте, это черт знает что! Буддисты уже сколько времени грозились устроить такого рода демонстрацию. Об этом писалось во всех газетах. И в посольских донесениях тоже. Наверняка кто-то подсказал, что» сегодня самый подходящий день для такого спектакля.
— Они все были предупреждены,— язвительно заметил Толливер.— Знала пресса. Знал дворец. Знало ЦРУ. Это открыто обсуждалось на последнем инструктивном совещании. Но Гарри Яффа заявил, что гарантирует вашу безопасность. Он там. в ЦРУ, главный начальник, попробуйте-ка с ним спорить! А кроме того, у меня на шее война, и сейчас стало уж слишком много фронтов.
— Кто же особенно хотел вовлечь меня в эту историю?
— Все,— резко бросил Толливер.— Буддисты — потому что им важно устроить публичное представление, чтобы показать, до чего их довели. Дворец — потому что там надеются, что вас оттолкнет это проявление примитивного фанатизма. Пресса — потому что их обвиняют в том, что они сгущают краски, описывая войну из бара «Каравелла», а тут они смогут использовать действительный факт. И ЦРУ — потому что оно добивается смены правительства, а такого рода случай очень удобен, чтобы склонить вас к этой мысли.
— А что армия, генерал? Я говорю о вашей армии. Какова ваша позиция?
— Наша позиция — по колено в болотах дельты,— разъярился вдруг Толливер.
— Ведем войну, которую выиграть не можем, а проиграть не смеем. Мы лишены права действовать самостоятельно. Мы здесь советчики и поставщики. Теоретически мы не имеем права выпустить ни единой пули, пока ничто не угрожает нашей жизни непосредственно. Если мы возьмем на себя руководство военными действиями, мы тотчас же превратимся в капиталистических колонизаторов, как французы. Если мы предпримем широкое военное наступление на Северный Вьетнам, это будет означать эскалацию и, возможно, военное столкновение с Китаем.
— Если победим на своей территории, мы окажемся победителями, окруженными вакуумом. Если мы умоем руки и предоставим вьетнамцам самим вести свою войну, мы потеряем не только свой престиж, но и плацдарм и все южные полуострова Азии... Ваш буддист очень для меня важен, это верно. Он — символ раскола и недовольства в нашем собственном лагере. Но не я организовал эту демонстрацию мученичества. Хватит с меня своих мучеников...
Я извинился перед ним; в ответ он пожал плечами и устало улыбнулся.
— Здесь у каждого имеется свой вариант правды. Но если вы хотите узнать настоящую правду, вам придется выуживать ее из болот дельты. А они сейчас здорово топкие.
— И говорят, пропитаны красной жидкостью.
— Да, именно. Надеюсь, вы урвете время, чтобы посмотреть своими глазами.
Тут мы свернули в ворота посольства, где мне, точно какому-то сатрапу, предстояло прятаться за штыками стражи.
***
Джордж Гротон охарактеризовал оказанный мне в посольстве прием одной горькой фразой:
— Кучка гробовщиков снимает с нового клиента мерку для савана.
Я тоже почувствовал могильный холод, но был подготовлен к этому больше, чем Гротон. На дипломатической службе к реформаторам и «аварийным монтерам» относятся подозрительно, в особенности когда их переводят со спокойных и почетных постов. Кроме того, мой предшественник Макналли был человеком общительным и в посольстве его любили. У меня же всегда была репутация суховатого и замкнутого начальника, а в последнее время поговаривали и о моей придирчивости. Поэтому ничего удивительного. что меня встретили сдержанно.
Впрочем, причины были куда сложнее, чем хороший или плохой характер посла. Это был трудный пост: мои служащие и их семьи жили в атмосфере риска и ежедневной опасности. На улицах завязывались бои.
Детей возили в школу по заранее разработанному маршруту, под вооруженной охраной. Ворота запирались на ночь, и отец семейства спал с заряженной защитой под подушкой. Воскресная прогулка на машине миль за пять от города могла окончиться встречей с сидящими в засаде вьетконговцами. Уличный торговец рисовыми лепешками мог оказаться партизанским агентом. Поэтому — осторожнее со всяким новоприбывшим, который надеется изменить лицо Азии с помощью смелых жестов и новой мягкой политики, придуманной в Вашингтоне.
Весь штат посольства осуждал прежнюю, провалившуюся политику; все порожденные ею опасности они вынесли на себе, но им же придется расхлебывать и последствия новой политики.
А потому они имели право подвергнуть меня испытанию, и я должен оправдать себя в их глазах, прежде чем рассчитывать на их преданность. Я чувствовал себя так, будто меня раздели догола, когда занял свое место во главе длинного стола и стал ждать, пока рассядутся мои коллеги. Все это были люди, которые сражались на переднем крае, пока я предавался созерцанию в саду Мусо Сосеки.
Моими устами с ними будет говорить сам президент, но у них вполне может создаться впечатление, что его слова исходят из пасти библейского осла.