(история с продолжением)
…Было это или нет?... На самом ли деле или фантазия?... Автор, которому это рассказал один очень хороший человек, считает, что да! Так оно все и было! Вам, читатель, решать.
…и произошло это и давно, и недавно (как посмотреть!) – как раз перед зимней Олимпиадой в Солт-Лейк Сити…
Итак, начнем.
…Нечто стояло посередине Арбата, сосредоточенно хмурилось и не замечало удивленных, осуждающих, а порой и восторженных взглядов, которые бросали на него проходящие мимо люди.
Роста Нечто было по современным меркам среднего, метр семьдесят, не более, но из-за моднющих, до поросячьего визга, китайских ботинок – якобы "Камелотов" и всеобщей худобы "а ля жертва Освенцима" выглядело, пожалуй, несколько длиннее.
Необъятные штаны, способные легко и непринужденно вместить в свои карманы литров пять пива, тщательно скрывали и то, на чем держались и то, что располагалось несколько ниже. Майка с изображением каких-то бородатых рож была, видимо, размера на три больше положенного. На плече у Нечто висел рюкзачок - "плевок", размерами с которым соперничал прицепленный к его молнии брелок-уродец-покемон.
Голова Нечто напоминала палитру художника-абстракциониста, рисующего что-то восторженно-радостное – ее цвет так же сочетался с понятием "волосы", как селедка с простоквашей. И уж, конечно же, было видно, что Нечто потратило немало усилий, умений и средств, чтобы придать этим коротким "волосам" вид взрыва сверхновой.
Еще в арсенале Нечто были два колечка и крестик в одном ухе; колечко, крестик и скелетик – в другом, и маленький камешек в носу.
Несомненным достоинством Нечто были замечательные глаза – большие, темно-карие, с фиолетинкой…
А сосредоточенно хмуриться заставлял Нечто известный российский вопрос: "Что делать?", который в частном своем варианте звучал сейчас несколько приземленно: "Где взять денег?". Последний полтинник лежал в маленьком внутреннем кармашке рюкзачка, и когда там появится еще хоть столько же, сказать было весьма затруднительно…
Наконец Нечто прервало свой мыслительный процесс и оглянулось.
Жара стояла страшная. Та самая оригинальная Московская летняя жара, которая каждый день всеми и народными и современными приметами нахально обещает – вот уж сегодня-то точно дождь! И эти серебристые облачка утром, и это вязкое марево, и затишье, и ненормальная даже для джунглей влажность, и вообще, куда уж дальше-то? Но столбик термометра как приклеенный по-прежнему показывал "за тридцать", вся Москва в экстазе надежды по вечерам, не дыша, внимала охлажденным кондиционерами, а потому бодрым и улыбчивым синоптикам, народ, в особенности женского пола, начал путать понятия "белье" и "одежда", и длилась эта мутотень уже несколько недель…
Нечто вздохнуло и вынуло из рюкзачка заветный полтинник.
Недалеко призывно распахнул двери "Баскин Роббинс", и даже на расстоянии чувствовалось, как оттуда веет прохладой кондиционированного воздуха и сказочными запахами волшебного чудо мороженого…
Но Нечто, сглотнув, соблазну не поддалось – трезво прикинув время возможного следующего потребления пищи, сделало в данной ситуации самое разумное, а именно купило в ближайшем киоске бутылку простой минеральной воды (такой холодной!…) и пару самых дешевых (но зато и самых больших!) плюшек.
Нечто оглянулось, ища местечко поудобнее и, главное, попрохладнее.
Замурованный в камень Арбат был как большая раскаленная сковорода.
Под многочисленными зонтиками люди были красного цвета – конечно же, от цвета этих самых зонтиков. Но вид неестественных, словно обваренных рож совсем расстроил Нечто и оно, еще раз внимательно оглянувшись, решило принять свою нехитрую трапезу в тени ближайшего скверика, в переулочке.
Вдыхая аромат плюшек из пакетика, от которого уже началось усиленное слюноотделение, и замирая от одной мысли о прохладной воде, Нечто, огибая множественные машины, заполонившие переулочек, направилось к месту предполагаемого приема пищи.
Вдруг рядом, взвизгнув тормозами, остановилась бледно-зеленая иномарка, а потом, возмутительно перегородив полтротуара, припарковалась прямо перед самым носом у Нечто.
Плюшки так призывно пахли, что Нечто, может быть, и не обратило бы на нее внимания, а просто обошло бы и все.
Но тут из машины вывалились два интереснейших экземпляра представителей самой древней нации, которые размахивая руками и шипя друг на друга, перегородили собой и оставшуюся половину тротуара.
Оба были уже немолоды, но только этим, пожалуй, и походили друг на друга.
Один из них был с большой лысиной, обрамленной по низу головы черно-седыми завитками густых волос, с замечательно выразительными, черными и сверкающими из-под лохматых бровей глазами. Крючковатый нос и точеные, словно отчеканенные черты завершили бы сходство с Мефистофелем, если бы не круглые формы и небольшой рост, которые как-то не вязались с известным всему миру чертом. Да и одет он был вовсе не по бесовски – неброский, но дорогой наряд, который хоть и пребывал сейчас в несколько "неуставной" форме – галстук набок и пиджак нараспашку – был, конечно, элегантен… но все же совсем не для черта – весьма и весьма прост.
Второй, наоборот, был высокий, худой и светлый. Длинные, блондинистые, с проседью волосы в художественном беспорядке были разбросаны по плечам, костюм его был не из чего-нибудь, а из самого замечательного, с отливом, королевского панбархата. Шелковая рубашка была увенчана роскошным, в тон всему ансамблю, бантом.
Нечто еще какое-то время с трудом шевелило мозгами (уж очень это тяжело было делать при такой жаре!), решая для себя – обойти эту живописную картину по улице, за машиной, или все-таки попросить этих господ посторониться. Но, глядя, как те размахивают руками и, надеясь, что может они и сами сейчас отойдут, так и стояло, наблюдая за развитием дальнейшего действия.
Господа между тем продолжали какой-то свой спор, начатый, видимо, еще в машине:
– Зина, родной мой, мы делаем глупость! Здесь, – при этом Бархатный ткнул в сторону вывески на доме "Кадровое агентство "Арбат", – будут точно такие же мальчики, что и раньше. Слишком молодые и, что самое ужасное, слишком умные!
– Это самое лучшее агентство! – шипел Лысый. – И мы по пунктам укажем, – он начал тыкать пальцем себе в ладонь, словно отмечая эти самый пункты, – что он должен УМЕТЬ, а что должен НЕ ПОНИМАТЬ!
– Зина, если человек что-то умеет, то, как правило, слишком много понимает, – вздохнул Бархатный. – И чем тебя не устраивали мои племянницы или свояченица?…
– Своей акульей хваткой! – отрезал Лысый.
– Но мальчик уже взрослый! – возмутился Бархатный. – Почему бы и не поразвлечься?
– Потому, что у них одно на уме, и ты прекрасно знаешь что! – Лысый несколько успокоился и даже вздохнул. – Я вовсе и не против… Но… Это не для него… И вообще! – он опять повысил голос и нахмурился. – Пока не до девушек! Надо работать, а времени так мало!
– И мы его теряем! – начал заводиться и Бархатный. – Давай, давай… Только здесь еще и прибавиться возможная опасность того самого "засланного казачка"! Давай…
– Что за чушь! – опять начал опять орать Лысый. – Да это все равно, что с улицы! Откуда кто что узнает?
– Давай, давай, – подзуживал Бархатный. – Главное, теперь мое дело – сторона!
– Да от тебя вообще никакого толка! – шипел Лысый. – Надо тоже было с улицы брать!
– Бери, бери, – начал похохатывать Бархатный. – Арбат большой! И людей искусства здесь полно! Встань посередине и спроси, кто здесь владеет умением постановщика танца и…
– Заткнись! – рявкнул Лысый и какое-то время еще свирепо смотрел на Бархатного, сверкая глазами из-под насупленных бровей, а потом вдруг тоже принялся хохотать: – Посреди Арбата! Со шляпой… Мосье! Жё не манс пасе жюр!
Бархатный театрально зааплодировал, а Лысый, начав раскланиваться во все стороны перед воображаемой публикой, вдруг заметил Нечто. Его лохматые брови удивленно взлетели, а потом он вдруг хитро улыбнулся:
– С улицы говоришь…
– Это ты говоришь, – тут же вставил Бархатный. – Мое дело теперь -– сторона, я уже сказал.
– С улицы… – задумчиво пробормотал Лысый. – А мы разве не на улице? – И потом обратился к Нечто: – Молодой человек! Вы студент? Подработать летом не желаете? Компьютером владеете? Только как пользователь, не более? Вы усидчивы? Свободны? За хорошие деньги сможете оставаться во внеурочное время?
Вопросы сыпались из него с такой быстротой, что Нечто, в зависимости от вопроса, то кивало, то мотало головой из стороны в сторону и поэтому в целом получалось какое-то круговое верчение.
– Зина! – сморщился Бархатный. – Твоя стремительность меня порою убивает!
– То, что надо! – уже завелся Лысый. А потом обратился одновременно и к Бархатному, и к Нечто: – Сядем-ка в машину, жара здесь какая-то страшенная! Я уже начинаю взмокать!
Он щелкнул сигнализацией и, схватив Нечто за руку, увлек в машину, где воздух был прохладный и свежий.
Нечто смутно понимало все происходящее, кроме одного – кажется, вопрос денег мог скоро разрешиться. Лысый, между тем продолжал:
– Так как с компьютером-то? Можете?
Нечто кивнуло и открыло было рот, но Лысый перебил:
– Отлично. Дело не сложное, быстро поймете. Теперь о деньгах. Это важный вопрос, я за то, чтобы сразу и везде расставлять все точки. Вот, – он залез в карман, вынул две зеленые бумажки и сунул Нечто в руку. – Подъемные, так сказать. А потом по пятьдесят каждую неделю? Идет? Извините, будут в валюте, мне менять некогда.
Нечто широко открыло глаза, хлопало темными ресницами и молчало. Лысый понял это по-своему, нахмурился и вздохнул:
– Да, конечно, маловато… Я, как всегда, отстал от жизни. По сто каждую неделю. И с премиями. По рукам?
– Зина, – вздохнул Бархатный с заднего сидения. – Ты хоть поговори с человеком-то! У меня такое впечатление, что он немой.
Лысый сначала хмуро посмотрел на Бархатного, а потом улыбнулся:
– Он иногда говорит дело. Зовут как?
Нечто, обретя наконец, и право голоса, и всеобщее внимание, вдруг пискнуло:
– Наташа…
Немая сцена продолжалась как минимум пару минут.
Потом Лысый принялся самозабвенно хохотать, откинувшись на спинку сидения, а Бархатный хлопал себя по переливчатым коленкам и взвизгивал:
– Молодой человек!… Не до девушек!… Наташа!… Все, я сейчас описаюсь…
Наташа, которой оказалось Нечто, нахмурилась и понимала, что денежный вопрос, кажется, пока еще далек от разрешения.
– Да… – вздохнул Лысый, отсмеявшись. – Мы безнадежно отстали от жизни… Если уж даже ты! – он подчеркнул это "ты", обернувшись к Бархатному. – Даже ты не в состоянии отличить женщины от мужчины!
– А при чем здесь мой пол? – все хмурясь, спросила Наташа, обнаруживая при этом, что писк – вовсе не ее амплуа, и что голос у нее совершенно нормальный и даже мелодичный. – И компьютером я владею не хуже парня! Я в школе по Информатике все олимпиады выигрывала!
– Вот это как раз плохо! – почему-то опять нахмурился Лысый. – Нам нужен всего лишь пользователь! А как с графикой? Корел? Пейнт? Фотошоп?
Наташа, пытаясь понять чего же все-таки от нее ждут, аккуратно и пространственно ответила:
– Пользователь. Умею. Все в общих чертах.
– А вот это лучше! – воодушевился опять Лысый. – Ладно… В конце-то концов… Парень, девушка… Студентка?
– Нет, – вздохнула Наташа. – Денег нет… Чтобы учиться…
– Значит работаете?
– Пытаюсь, – Наташа опять нахмурилась. – Только все какое-то временное, не настоящее. Везде теперь с образованием берут. А для образования заработать нужно… А денег нет! Замкнутый круг…
– Было бы желание! – улыбнулся Лысый. – Тогда все остальное когда-нибудь обязательно приложится! И где бы хотели учиться? Если не секрет, конечно.
– В медицинском, – опустила глаза Наташа. – Я хочу стать хирургом. Кардиохирургом… Только, чтобы поступить нужно быть или вундеркиндом, или иметь очень много денег…
– Кардиохирургом? – удивился Лысый. – Странный выбор для девушки… – а потом спохватился: – Ладно… Это все отвлеченные разговоры. Сейчас задача конкретная – вы, как я понял, согласны поработать у меня?
– Согласна! – с жаром сказала Наташа.
– Даже не зная чем мы занимаемся? – удивленно вставил свое слово и Бархатный.
– На преступников вы не похожи, – внимательно оглядела их Наташа. – Все остальное значения не имеет.
– Зина! Молодежь принимает нас за положительных людей! – хохотнул опять Бархатный. – Это радует!
Лысый вдруг опять внимательно и удивленно, словно впервые увидев, посмотрел на Наташу:
– А что, сейчас это все модно? – он прошелся взглядом от ее взъерошенной сине-лиловой макушки до двадцатисантиметровых подошв-платформ.
– Это… удобно… – как-то задумчиво ответила Наташа.
– И, главное, совершенно безопасно! – опять хохотнул с заднего сиденья Бархатный. – Для Геры, я имею ввиду. У нашего мальчика хороший вкус.
– Вот только не надо думать и решать за него! – опять взорвался Лысый, сверкая глазами.
Но Бархатный, видимо, привык к таким резким изменениям настроения своего собеседника и не обратил на это никакого внимания. А Лысый, уже опять подобрев, рассматривал Наташу как подопытного кролика: – Хотя, здесь ты прав. ЭТО мало напоминает девушку.
Наташа опустила глаза и внутренне боролась с собой…
Взять и уйти… Но тогда надо отдать и две бумажки, так приятно шуршащие в руке, и забыть об остальных, которые могли появиться уже через неделю…
Бархатный тронул ее с заднего сидения за плечо:
– Не обращайте внимания! Наш Зина… то есть Зиновий Самуилович, только снаружи ужасный. Как в той песенке. А изнутри он милейшей человек! – и, несмотря на то, что "Зина" уже опять сверкал глазами и собирался что-то такое проорать, закончил: – Его вообще лучше воспринимать как досадную неизбежность. Как простуду, отключение горячей воды или месячные. И тогда все будет о`кей!
– Ага! – все-таки прошипел Зиновий Самуилович. – Дамский угодник! Уже заодно!
– Зина, – укоризненно протянул Лысый. – Я просто воспитанный человек! В отличие от некоторых.
Зиновий Самуилович, посверкав глазами в сторону Бархатного, опять резко поменял настроение, подобрел, и удивленно спросил всю честнУю компанию:
– А что мы, собственно, тогда сидим? Едем! – и тут же тронул машину с места.
Водил машину Зиновий Самуилович точно так же, как и жил – то тихо и осторожно, а то вдруг так срывался с места, что Наташа только прикрывала глаза и бледнела. Темп его странной езды находился в прямой зависимости от того, о чем они так и не переставая спорили с Юрием, как в конце концов просил называть себя Бархатный. Цепочка преобразований его имени была приблизительно такой: " А я Георгий Танаисович. Впрочем, можно и Георгий. А вообще-то, все Жорой зовут. Но все-таки лучше Юрий, а то так и до Гоши недалеко!"
А вот о чем был спор, Наташа понять никак не могла. И Лысый и Бархатный, как пока еще она продолжала называть их про себя, либо избегали конкретики из-за ее присутствия, либо их спор был такой давний, что уже не надо было ни слов, ни определений. Понятно было лишь одно – их разговор другой формы, кроме спора, принимать, просто в принципе, не может.
Про нее они почти забыли, во всяком случае Зиновий Самуилович. Юрий все-таки иногда, пытаясь привлечь к разговору и ее, или хотя бы создать видимость этого (скорее из вежливости), восклицал: "Нет, вы послушайте его бред!" или "Вот, смотрите и думайте – с этим ненормальным вам предстоит работать!"
Наташе уже было все равно. Хоть с ненормальным, хоть с психованным, хоть с самим чертом. Настроение поднялось, потому что эти сто долларов, которые, видимо, для Лысого вообще не считались деньгами, решили много ее насущных проблем и она уже с улыбкой представляла как придет домой и как принесет чего-нибудь вкусненького Олежке… И обязательно киндер-сюрприз.
Между тем за окном пошли какие-то промышленные пейзажи – бесконечные длинные заборы, унылые пыльные пустыри, низкие кирпичные проходные и полное отсутствие цивилизации.
Потом картина опять оживилась – появились полные тетки, груженные здоровенными клетчатыми баулами и волокущие за собой тележки на колесиках, носатые и небритые мужики, несмотря на жару одетые в кепки, тренировочные брюки и кожаные куртки, и миниатюрные то ли вьетнамцы, то ли корейцы, улыбчивые и радующиеся жаре как манне небесной. Наташа узнала дешевый вещевой рынок, на котором была всего лишь раз – уж очень ехать сюда было далеко и неудобно.
Они проехали еще немного и свернули к очередному пыльному забору, за которым был, как она помнила, тоже рынок, но только продуктовый. Потом заехали в ворота, из которых так же шел груженый сумками людской поток, и Наташа в душе немного разочаровалась, видно работали Лысый и Бархатный на оптовом рынке, а она-то ведь сначала подумала, что они, скорее, люди науки или искусства…
Машина подъехала к самому дальнему ангару, и было понятно, что это конечный пункт их поездки.
Как только Лысый припарковал машину в тени здания, откуда-то взялся пьяненький и веселый мужичок неопределенного возраста и, радостно показывая отсутствие как минимум двух третей зубов, еще издали начал шамкать:
– Жыновий Шамуиловиш! Как вшегда? Ш шампуником?
– Да, Николай Игнатич! – серьезно обратился Лысый к мужичку, и Наташа видела как тот залучился от такого солидного обращения, заважничал и даже чуть протрезвел. – Видишь, пылища какая! Да и той самой мастикой, как в тот раз протри. Хорошая вещь, обрызгали тут, так ведь как с гуся вода, все так и скатилось!
– Бу шделано! В шамом лушшем!
Мужичок испарился, а Зиновий Самуилович обратился к Наташе, поясняя:
– Местная "охрана"… А проще сказать – мафия. Если отказаться, то о машине можно просто забыть, даже если вы сам господь бог. А так и покараулят, и помоют. И берут нормально, не зарываются. Советую дружить и уважать, пригодиться. Только денег не вздумайте давать! Обидятся! Они все у меня, вроде как на окладе. Все чинно и солидно, они это очень ценят. Ведь не всегда они были такими…
– Зина, хватит лирики и страданий! – не мог не вставить свое слово поперек Юрий. – Всю пьянь не пережалеешь!
Лысый открыл рот и грозно сдвинул брови, но потом махнул рукой, вытащил из кармана большой платок, вытер шею и лицо и пробормотал:
– Все, все… Пошли… Здесь просто невозможно существовать…
Он пошел к дверям ангара, и Наташа теперь заметила, что двери-то очень непростые. Во-первых, металлические, во-вторых, с переговорным устройством и глазком. Что-то странно это было очень для обычного продуктового склада.
Зиновий Самуилович, вдруг рассердившись, хмуро сказал в устройство:
– Ну, я это, открывайся!
Юрий засмеялся и пояснил:
– Обычно он "Сим-Сим" говорит, или "Кукареку!" Замок на наши голоса настроен.
Дверь, словно в подтверждение, тихо щелкнув, мягко пошла вперед, и вся компания зашла внутрь.
Они миновали еще пару дверей – что-то вроде небольшого тамбура или прихожей, и зашли в основное помещение. И тут Наташу ждало очередное удивление – ангар был пуст.
Он был почти темный, только четыре прожектора из углов освещали середину. По периметру шел бортик, окон в помещении не было.
Но самое главное было не это.
Всю середину ангара занимал лед. Прожекторы освещали его идеальную поверхность и сверкающую голубизну.
Наташа вспоминала что же такое еще можно в наше время хранить на льду, а не в холодильниках, и уже хотела было осторожно, чтобы не поскользнуться ступить на него, как Зиновий Самуилович, остановил ее, схватив ее за плечо, и сердито пробурчал:
– Нет, только в обход! – и пошел вокруг льда, за бортиком.
Наташа тоже пошла за ним, осторожно, еще не привыкнув к темноте, и чувствовала под ногами что-то мягкое, видно ковролин. Завершал процессию Бархатный Юрий, который начал весело насвистывать и Зиновий Самуилович, конечно же, не мог не пробурчать:
– Не свисти, денег не будет!
– Так у меня их и так нет! Какая разница?
Тут Зиновий Самуилович, обернувшись, резко притормозил и почти уперся большим носом в то, что могло бы при некотором напряжении воображения назваться грудью Наташи, которая, в свою очередь, озираясь по сторонам, конечно же, не отследила его резкого маневра.
– И еще, – опять хмурился Зиновий Самуилович. – Если вы действительно не прочь поработать, спорить, как вот этот, – он ткнул пальцем за спину Наташе, – не советую. Я плохой, вредный человек и выгоню сразу же. Его терплю по причинам, от него не зависящим, ясно?
Наташа только в который раз мотнула головой, а Зиновий Самуилович, вдруг опять подобрев и заулыбавшись, спросил:
– А волосы, ведь, у вас темные, да? Настоящие, я имею ввиду? – и пока Наташа честно и сосредоточенно вспоминала какие у нее на самом деле волосы, сам же и ответил: – Точно, темные… Судя по глазам.
Но ответа он и не ждал – резко развернулся и засеменил вдоль бортика к дальнему углу ангара, где виднелась еще одна дверь.
Наташа с похмыкивающим и посвистывающим сзади Юрием двинулись следом, едва успевая за резвым темпом Зиновия Самуиловича.
А вот за дверью все было обыденно и просто – коридор и несколько дверей по обеим сторонам. Они зашли в одну из них, и там была тоже обычная рабочая обстановка – светлые стены, офисная мебель, компьютеры, шкафы, столы. Необычным был только, пожалуй, огромный, во всю стену, телевизор.
– Вот. Здесь, в основном, и работать будете, – указал Зиновий Самуилович на самый большой компьютер в углу. – Ну, еще там немного, – махнул рукой в сторону большого ледяного помещения, – а потом, вдруг опять нахмурившись, резко развернулся в сторону Юрия: – А какого черта ты мне не напомнил, что мы должны заехать в мастерскую? Ведь я хотел сам поговорить с Михаилом!
– Того же самого черта, почему и ты забыл, – спокойно ответил Юрий. – Забыл и все. Жарко. Мозги текут. Можешь стрелять, рвать на кусочки, укусить или задавить машиной.
– Забыл, забыл… – ворчал Зиновий Самуилович, но теперь уже не так страшно. – Весь день сикось-наперекосяк… – Потом глянул на часы, вздохнул: – Сейчас ехать нет смысла, там обед только что начался… Так. И объяснить Наташе я уже ничего не успею… Ладно, новый день – новая жизнь. Завтра начнем. Кстати, – опять обратился к Наташе, – а вы на видеокамеру снимать умеете?
– Своей у меня нет, – пугаясь, что это может быть плохо, и все же решив с самого начала играть по честному, сказала Наташа. – Но раза три снимала на подружкину…
– Зина, с современным видео и ребенок разберется! – опять полез спорить Юрий.
– У меня ОСОБОЕ видео! – тут же повысил голос Зиновий Самуилович.
– А тогда какое значение имеют обычные навыки? – быстро и вредно пожал плечами Юрий.
Зиновий Самуилович посопел и посверкал глазами, а потом махнул рукой и уже совершенно миролюбиво спросил у Наташи:
– Живете где?
– В центре, почти на Арбате.
– Значит, от дома увез? И значит, теперь нужно в метро. Подброшу. Только через полчасика. Можете побродить здесь, осмотреться. Мы там будем, – и показал рукой в сторону большого зала.
И они, тут же забыв про нее, ушли.
Наташа постояла немного посередине комнаты, переваривая все события дня, а потом принялась "бродить".
Обойдя еще разок комнату и не найдя в ней ничего интересного или необычного, она потихоньку выглянула в коридор. "Сказано – бродить, значит будем бродить качественно", – решила про себя и прошлась вдоль дверей, пробуя их за ручки.
Открыты были только две – туалет и большая комната, вроде гостиной, с мягкими креслами и диваном, таким же, как и в кабинете, огромным телевизором и шикарным баром-стойкой. В дальнем углу комнаты была ниша, в которой расположилось что-то, напоминающее небольшую кухоньку – обычная плита, микроволновка, печка-гриль и раковина.
Наташа подошла поближе и посмотрела на диковинные незнакомые бутылки и только тут вспомнила про пакетик с плюшками, который она все так и прижимала к груди.
Вообще-то здесь было очень уютно и прохладно, но все-таки решив, что плюшки никуда не денутся, Наташа опять вышла в коридор и пошла в сторону зала.
Там был такой же полумрак, и прожектора все так же освещали лед.
Сбоку на скамеечке сидели и, как всегда, спорили о чем-то Юрий и Зиновий Самуилович.
Наташа тоже присела на скамеечку, которые, как она только что заметила, окружали весь периметр зала, за барьером.
Посидела, посмотрела на махающих руками и говорящих о чем-то непонятном мужчин, а потом все-таки достала плюшку, отвинтила крышку бутылки и принялась потихонечку поглощать свой припозднившийся обед…
Плюшка была съедена еще только наполовину, когда она почувствовала себя как-то неуютно.
Повертелась, откусила еще кусок, а потом обернулась в сторону того неуютного чувства, которое шло из ближайшего угла.
Из угла светил прожектор и сначала Наташа ничего не увидела, он хоть и не был направлен в глаза, но был очень ярким.
Она опять отвернулась и опять попыталась пожевать плюшку.
Но чувство по-прежнему мешало, и она опять обернулась.
Теперь на фоне прожектора стоял силуэт.
Пожалуй, мужской. Очень узкие бедра и широкие плечи указывали именно на это. И, пожалуй, юношеский – стройный и поджарый.
Зиновий Самуилович тоже заметил силуэт и, залучившись всеми морщинками, так хорошо видными в свете прожектора, ласково сказал:
– Гера, ты здесь, оказывается?
– Да, – голос у силуэта был негромкий и какой-то глухой.
– Так ведь отдохнуть же хотел! И приехал-то на чем? Я что-то машины не видел… – забеспокоился Зиновий Самуилович.
– Не заводится, – пожал плечами силуэт. – Такси взял.
– Чудеса просто! – развел руками Зиновий Самуилович. – И что ты с ними делаешь? С машинами, то есть. Ведь, вроде, надежнее последней и в природе не бывает!
– Наверно, именно поэтому. Потому, что ничего не делаю с ними, – сказал силуэт.
Наташа чувствовала себя глупо. Силуэт, которого звали Герой, рассматривал ее в упор и это было просто отвратительно – плюшка, кажется, вообще застряла в горле, да и она вся сидела перед ним как на ладошке в свете прожектора, в то время как этот Гера так и оставался только силуэтом.
– Пап, что это? – так же тихо спросил силуэт и немного кивнул в ее сторону.
Наташа сразу же, немедленно и навсегда, невзлюбила и этого невидимого Геру, и его силуэт. От злости сразу же разжевалась и проглотилась плюшка, да еще и одна нога нахально закинулась на другую. Она тоже в упор рассматривала невидимого Геру, качала ногой, да при этом еще и потягивала из бутылки воду. Очередную глупую мысль – отдать деньги и уйти – она хорошенечко и аккуратно раздавила. "В конце концов, не нравиться – не смотри!" – мысленно подбадривала она себя.
Впрочем, Гера именно так и поступил – отвернулся от нее и пошел к отцу, который уже объяснял:
– Это Наташа, поможет мне с координатами… Ну, и на видео там… Вообще, посмотрим.
– Наташа? – удивился Гера и опять обернулся в ее сторону. – Наташа…
– Гера, а что ты здесь, в темноте? – опять забеспокоился Зиновий Самуилович.
– Да музыку слушаю, вот, – Гера чуть поднял руку, в которой Наташа теперь рассмотрела наушники. – Ну и думаю…
– Так шел бы в гостиную, здесь прохладно! – все беспокоился Зиновий Самуилович, и Наташа вдруг с завистью поняла, как же он, видно, его любит…
Теперь, когда Гера ушел от прожектора, она, наконец-то, увидела и его самого, а не только силуэт. Очень прямой, стройный и довольно высокий – пожалуй, выше ее на голову, в черных узких брюках и черной водолазке. Вот только лица его полностью она не видела – он стоял к ней боком. Видела только темные, чуть удлиненные волнистые волосы и чеканный профиль, очень напоминающий отца, но более правильный, без крючковатого носа "Мефистофеля"…
– Здесь думается лучше… И все сразу представляешь… Ведь это должно быть все особенным, не заигранным… Ну, ты же понимаешь.
– Обо мне ты, кончено же, и не вспомнил! – трагично и с надрывом подал голос Юрий.
Гера хмыкнул, подумал немного, сказал опять тихо:
– Ты нас все время путаешь. С папкой. Ладно, пошел я.
Он зашагал к двери, ведущей во внутренние помещения, и тут Наташа с удивлением заметила, что он очень странно двигается – словно на ходулях. И ботинки, видно, у него были покруче ее – тяжело бухали с каждым его шагом. Она хотела посмотреть, что же это такое огромное у него одето на ноги, но не успела – он уже зашел за угол бортика, а потом и вовсе скрылся за дверью…
(продолжение следует...)