— А не лучше ли эту семейку к вам в поместье подселить, председатель? Там у вас места как никак побольше, — огрызается Зузе, оскалившись.
И Черной Культе ничего другого не остается, как, вспомнив историю с Зациркой, разбиравшей ригу, еще раз плюнуть себе под ноги и удалиться...
Всю ночь он ворочался в кровати, словно на вертеле вертелся. С утра снова придется начать свое злополучное колядование, хождение по дворам, но прежде, чем отправиться на весь день в путь, надобно на минуту заглянуть в контору. Может, объявились какие-то спешные и неотложные дела.
Когда Путримас открывает дверь в сельсовет, то первое, что бросается ему в глаза, это не смазливое личико Мицкуте, его секретарши, устроившейся за председателевым столом, а спина Юозапаты Грицюнене.
Вот это неожиданность! Черная Культя несколько минут стоит неподвижно. Словно застряв на пороге, борется с соблазном дать стрекача, но тут его замечает Мицкуте.
— Вот и сам товарищ председатель, — вскрикивает она, как бы сваливая гору со своих девичьих плеч.
— Добрый день, Путримас, — госпожа Грицюнене поворачивает к Путримасу свою изящную головку в шапочке из телячьего меха, из-под которой выбиваются густые волосы. Пальто гостьи, тоже из телячьей шкуры, расстегнуто. На стройных, легкомысленно закинутых друг на друга ногах, роскошные довоенные туфли. — Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету...
— Гора?.. Мы не верим ни в какие чудеса, госпожа Грицюнене.
Подруга Винцентаса улыбается. Элегантно подрагивает ее верхняя губка, гостья раскрывает рот, обнажая аккуратный рядок золотых зубов.
— Есть такое присловье, Путримас.
Черная Культя неуклюже опускается на стул. От волнения он чуть не сел мимо, но ничего, вовремя спохватился, а то, что он не знает всяких там присловий, сущие пустяки. Он и не обязан их знать.
— Кто говорит, что это не присловье?— хитроумно пытается защититься Путримас. — Но оно ни к селу ни к городу. Только мозги трудящимся туманит...
Юозапата Грицюнене, по прозвищу Госпожа, вежливо кивает головой, но в глазах у нее бесенята прыгают. Она, дескать, пришла по делу, которое могут уладить только мужчины. Но разве мужчины сейчас мужчины? Госпожа напоминает председателю, что когда-то семьи Путримасов и Грицюнасов хорошо уживались. В случае какой-нибудь надобности, то ли печь сложить, то ли кровлю покрыть или починить господин Напалис всегда приглашал только Пятраса Путримаса. А если с мастером случалась какая-нибудь беда, Грицюнас никогда не отказывался ему помочь.
Черной Культе трудно все вспомнить, но в усадьбе Грицюнасов и впрямь жили не звери. Платили столько, сколько было условлено, считались с ним как с человеком, а однажды, когда понадобилось привезти к умирающей матери ксендза, господин Напалис без всяких колебаний лошадь дал.
— Если ты признаешь, что мы люди как люди, то почему же ты нас отталкиваешь? Неужто нас в черный список занесли, чтобы засунуть в вагон?..
— Кто же вас отталкивал, госпожа Грицюнене? Никто не отталкивал. Для всех, чьи хозяйства урезаны до тридцати гектаров, один закон, госпожа Грицюнене, — Приятный запах духов, струящийся от гостьи, щекочет ноздри. До сих пор от большинства посетителей, сидевших напротив него, в этом скрипучем кресле, разило хлевом, потом, запахами труда и бед, а теперь Путримас чувствовал себя так, словно стоял у распахнутой двери парикмахерской в Краштупенай. — Советская власть потому и называется советской, что, отняв у богатого, прибавляет бедняку.
Госпожа Грицюнене и не думает возражать. Пусть, дескать, прибавляет, если есть из чего. Они, Грицюнасы, всегда выступали за то, чтобы каждый человек получал то, что ему положено. Ратовали за равенство и справедливость! А ведь никто всех не уравнит так, как колхозы. Она, госпожа Грицюнене, и господин Напалис верят в правоту колхозного пути и вместе с другими сознательными гражданами готовы хоть сегодня на него ступить.
— Очень рады, очень рады, — частит Черная Культя, разглядывая в упор расстегнутый телячий полушубок, что число сознательных граждан с каждым днем растет. Скорее всего, проведем на будущей неделе учредительное собрание и примем всех желающих.
— На будущей неделе, Путримас, в колхоз вступят те, кто остались в хвосте, а Грицюнасы по своим политическим убеждениям хотят быть среди первых. Вижу, тебе не верится... Когда я уйду, полистай энциклопедию... ты хоть знаешь, что это за штука, энциклопедия? — там ты увидишь, что многие видные революционеры родом из богатых семей...— Госпожа Грицюнене хитро улыбается и перечисляет наизусть несколько знаменитостей. Путримас весь съеживается от этого перечисления.
В самом деле, такие люди, такие люди! Начитанная, кулацкое отродье, не зря несколько лет в Краштупенайской гимназии парту протирала, но не может быть, чтобы они, Грицюнасы, желали быть первыми. Такие только и тщатся затуманить классовое сознание, чтоб их ветром сдуло! Нет! Им не удастся остановить нас на полпути к коммунизму!..
— Знаем мы все эти ваши буржуазные энциклопедии, госпожа Грицюнене. Они, западня для трудящихся. А если эти великие люди, которых вы, уважаемая, здесь перечислили, родом из богатых семей, то разве они виноваты, что в таких семьях родились? — Путримас пытается найти золотую середину, а вдруг Госпожа наводит тень на плетень. — Скорее всего, когда они стали совершать революцию вместе с другими своими сподвижниками, то были голы и босы.
— А мы? Мы, так называемые кулаки, разве сегодня не такие? — продолжает расставлять свои силки Юозапата, исполненная олимпийского спокойствия. — Вы у всех отняли то, что вы считали излишками, вы, как пишут ваши газеты и как говорят ваши ораторы, взобравшись на трибуны, раскулачили нас, но мы все равно остались для вас такими же угнетателями, какими и были раньше. Где же логика?
— Кто остался, а кто и не остался... Смотря какой человек. Марюс Нямунис всех под одну гребенку не стрижет, госпожа Грицюнене, и нам не позволяет. А что до кулачества, то его не всегда по богатству определишь — так считает председатель нашего волисполкома. Внутрь человеку не влезешь, там порядка не наведешь так, как на земельном наделе, кто был кулаком, хоть ты у него и сто гектаров отрежь, тот кулаком и останется, в портках ли, без портков ли, все равно кулак.
Госпожа опускает глазки. Видно, грубость Черной Культи обидела ее, но она сдержалась. И хорошо, что сдержалась, а ведь могла ему всю правду-матку выложить. Но стоит ли унижаться?
— Смотря, говоришь, какой человек... Но в вагоны пихаете без всякого различия...
— Чего не знаю, госпожа Грицюнене, того не знаю. Это не в моей власти. Те, что повыше, лучше меня разбираются, кого в вагон, кого из вагона... Мое дело поменьше думать и побольше делать, чтобы добросовестно выполнить указания партии. Но ведь вы, уважаемая, явились сюда не для обсуждения, а для спора, чья возьмет...
Госпожа Юозапата охотно соглашается с Путримасом. Нет, она просто хотела обосновать право Грицюнасов первыми вступить в колхоз. Господин Напалис, и это всем давно известно, издавна придерживается передовых взглядов. Он это своей жизнью доказал, а она, госпожа Юозапата, всегда была с ним заодно.
Черная Культя молчит, свесив на грудь отяжелевшую вдруг голову. Как же ей не быть с ним заодно, ведь господин Напалис ходит у нее не в мужьях, а в батраках.