Путримас семенит по большаку, оставив Вилнониса возле ворот его богатого подворья. Винцентас стоит, раскорячив кривые ноги таксы, с побагровевшими от злости глазами.
— Так им и надо, кулакам-мироедам! Повернуться к ним спиной, как когда-то они сами делали, пусть знают свое место! Канальи!
Кому-кому, а уж Винцентасу Грицюнасу до наших планов никакого дела нет. Если он и спешит что-то выполнять, так только приказы своей повелительницы. Если куда-то лезет, то только к ней в постель...
Черная Культя сердится на Винцентаса, ухмыляется в усы. Подтягивается по-солдатски, ускоряет шаг. Ему ни грязь, ни лужи нипочем. Идет себе, а брызги во все стороны так и летят, так и летят.
Ничего, завтра он Дзидорюса как следует припрет, и в колхозном списке появится еще одна подпись. А с Кяршисом и впрямь пора поговорить. Он не кулак, хотя на советскую власть и полаивает, как собака. Да и как не полаешь, если тебя силком из конуры тащат.
Но разговор с Феликсасом надо отложить на завтра, а сегодня главное список тех... ну как их там... инициаторов... ей-ей, зубы сломаешь...
— Как назло, во всей деревне не осталось ни одного разумного хуторянина, с которым можно было бы посоветоваться, — сетуют в одной усадьбе. — Эх, будь жив Американец!.. О-о, у Гайвяниса была голова на плечах, была! Сунули его, ироды, в вагон... И мельник Сальминис башковитым был... и Вайнорасы, в конце концов, не задницей хозяйством правили... Нет их... Не дурак и Напалис Грицюнас. Правда, он только батрак, все в руках этого машиниста и его наложницы, но живет!.. Умеет!.. А что могут твои голодранцы, Путримас? Чем они богаты? У каждого по одной задрипанной лошаденке, по одной корове. Вот и все их сокровища. Иной, глядишь, и это добро пропьет, пока до колхоза доползет. Что с таких взять, если они никогда настоящими хозяевами не были?
— Нет, пока в колхоз не запишутся солидные хуторяне, а не такие ветрогоны, как Викубас Пуплесис, который если что и умеет делать, так это с винтовкой по округе шастать, или этот пьянчужка Мицкус, или Зацирка со своим рыболовом, обосновавшиеся на ворованной земле. На чужом наделе, мы с женой никуда не двинемся, — отзываются в другой усадьбе. Нищенскую суму раздобыть легко, избавиться от нее трудно. Сунешься, а потом не пикнешь...
— Таким там, в нищенской суме, и место, — догоняет Черную Культю голос с другой усадьбы. — Пусть вступают те, кто только вчера кусок собственной земли, так сказать, отведал. Дареному коню в зубы не смотрят. А того, кто с малолетства сросся со своей землицей, политой соленым потом отцов и прадедов, того от нее легко не отдерешь. Хоть бери и с живым мясом отрывай! Нет, Путримас, уж если в колхоз, то лучше нож возьми и прирежь нас!..
И Путримас, так ничего и не добившись, возвращается домой. Правда, с грехом пополам добыл две-три подписи. Но эти подписи не тех, кто мог бы стать приманкой для хуторян.
И впрямь какая-то загадка, чтоб ее ветром сдуло. Как первые три колхоза в Литве организовали с такой завидной легкостью? На будущей неделе и в Лауксодисе учредительное собрание. Приедет Марюс Нямунис, может, какой-нибудь укомский чин пожалует. И что ты им скажешь?.. Плохо, плохо... Не по сердцу деревне новая жизнь. Крестьянин не льнет к ней, не тянется. Не лучше дело обстоит и с хуторянами. Часть хуторов, принадлежащих крупным земледельцам, сама собой отпадает. Нет ни Сальминисов, ни Гайвянисов. Гедиминас Джюгас, и тот в лес подался. Но и за их жильем нужен глаз да глаз. Председатель сельсовета нет-нет да и бросит на них свой всевидящий взгляд. Не скрывается ли на этих хуторах какой-нибудь враг советской власти. Не свила ли там гнездо какая-нибудь контра...
Черная Культя не без гордости думает, что в Лауксодисе нет начальника выше, чем он. Не кто-нибудь, а он, Путримас, как бы властвует над всей округой, над несколькими деревнями, и потому, как и подобает царьку, обходит свои владения. Прямехонько направляется к усадьбе Гайвяниса-Американца. Что с того, что дороги развезло? Грязь для Путримаса не помеха.
— В эту пору до войны, бывало, уже чернели вспаханные борозды, а теперь каждая пядь заросла, хоть валяйся в траве», — вздыхает председатель сельсовета, терзаясь одной и той же мыслью. Застанет он Зузе или нет. Зузе из усадьбы Кяршиса не вылазит. В сенокос она гребельщица, в косовицу ржи — вязальщица снопов. Уминает она их и в телеги, а после уборки Кяршис для нее какую-нибудь другую работу находит. Чуть ли не двадцать лет проливала Зузе пот на полях Гайвяниса-Американца.
Глупая девка, ну никак не может обойтись без угнетателей, чтоб их ветром сдуло! Множила его богатство, сама у него и лита не брала. Все ждала, когда сыщет жениха, и хозяин выплатит ей все разом. Мечтала стать богатой невестой.
Позарившись на тысячи Зузе, к ней сватались многие, но Гайвянисы все ее отговаривали. Разве такая славная деваха, как ты, не достойна лучшего жениха?.. И вот вышло так, что Зузе и жениха не заполучила, и тысячи уплыли. Гайвянис-Американец и не думал ей их отдавать. Но Зузе все равно надеялась, что они, эти тысячи, вернутся к ней вместе с ее благодетелями, ибо простодушно верила в то, что на свете должна восторжествовать справедливость, раз есть господь бог на небе.
Кровавыми слезами плакала засидевшаяся в девках служанка, когда местная власть выводила из хозяйского хлева скотину или забирала какую-нибудь обобществленную утварь, а когда Зацирка, призвав на помощь нескольких бойцов Викубаса Пуплесиса, пожаловала в усадьбу Гайвяниса со своим вечным рыболовом Рокасом сносить ригу, чтобы из ее бревен сложить новый дом, Зузе схватила топор и спустила с цепи собаку. Вместе со своим кудлатым помощником ей с большим трудом удалось отстоять добро своего хозяина.
— Думал, не застану тебя дома, — говорит Черная Культя, поздоровавшись с Зузе, — ну и осунулась же ты, чтоб тебя ветром сдуло! Из-за кулацкого добра совсем ноги протянешь!
Женщина с бойкими глазами, когда- то, видно, была недурна собой. Она добродушно улыбается Путримасу, скалит свои белые, еще удивительно здоровые зубы. Дел, объясняет она председателю, невпроворот. Работает, мол, на себя и на других. Никогда, мол, не падет так низко, чтобы по ночам приворовывать, хотя нынче воровство и не считается смертным грехом...
— Ах, Зузе, Зузе. Ты же человек нашего класса. Для таких, как ты, при советской власти созданы все условия, — сыплет он газетными фразами, а живешь, как в старое время, словно под кнутом у буржуев.
Черная Культя явно старается задеть ее чувствительные струны.
— В позапрошлом году нашелся неплохой мужичок. Вполне могла за него выскочить. Отрезали бы вы от надела того же Гайвяниса для себя участок и зажили бы как люди... Ну просто в толк не возьму, Зузе. Каждый хочет быть хозяином, а ты и дня прожить не можешь, не посадив себе кого-нибудь на шею.
— Не могу, председатель. Такая у меня натура, — не то всерьез, не то в шутку отвечает Зузе. — Пусть уж лучше мне садятся на шею, чем я кому-то... Горек хлеб из чужого амбара, в горло не лезет, и все. Это не по моим правилам принять из рук дьявола, что бог не судил...
Черная Культя зло сплевывает под ноги и выходит из избы. Надо было отрубить, чтобы баба глупости впредь не болтала, но куда-то все умные слова подевались. Так ни одного и не нашел, чтоб их ветром сдуло!..
Путримас останавливается посреди двора Гайвяниса-Американца, яростным, непримиримым взглядом окидывает вторую половину избы — горницу с заколоченными крест-накрест ставнями. Зузе словно опечатала ее, не трожь!
— Новоселам негде жить, а она, кулацкая подхалимка, одна такие хоромы занимает! — бросает он Зузе, появившуюся на пороге. — Чтобы завтра же доски с окон убрала!.. Мы к тебе одну семейку подселим, чтобы не скучала...