Первая часть.
Зайдя в прихожую, слышу удаляющийся топот Дидзиса и стук затворяемой двери. Ну да, в это время ему положено быть в кроватке.
На кухне хлопочет мать.
— Добрый вечер!
— Явились, слава богу! — бросает она и сразу начинает жаловаться. - Дидзис не слушается нипочем. Лучше пять девчонок растить, чем одного мальчишку. Наверно, в Плуцисов пошел, в нашем роду таких разбойников не было.
— Ну что стряслось-то? — спрашиваю я, едва сдерживая раздражение. Ох, уж эта ее привычка всегда встречать дурной вестью!
— Ускакал к оврагу без спроса. Хватилась - его нет, зову - не отвечает. Ага, думаю, наверно опять под клеть залез! Кое-как нагнулась, аж взмокла вся - нет никого! Значит, в сарае с; ножом балуется - где только взял! - Опять нет! Я к пруду: небось утонул, одни ножки торчат. И тех не видать! Сердце вот-вот выскочит, выпила корвалол. Не помогло. Этак ведь он меня на тот свет отправит. А?!
— Но ведь нашелся же!
— Когда я уж чуть концы не отдала. И чего он в этом овраге искал?
— Дидзис! Дидзис, иди сюда, - зову я.
Вновь раздается топот, дверь тихонько приоткрывается. Дидзис высовывает нос, но выходить не решается.
— Я уже сплю, - сообщает он.
Действительно, надел пижаму.
— Боже мой! - всплескивает руками бабушка. - Ни ноги, ни руки не мыты. Ну что из такого вырастет!
Ясные глазенки из-за приоткрытой двери мечут озорные искорки, а рот, вокруг которого действительно черно, потешно сжат, чтобы скрыть плутовскую улыбку. Мне совершенно не хочется ругать Дидзиса, я скорее приласкала бы его, - целый день не видела, - но ради матери надо выдержать строгую линию.
— Ты что в овраге делал?
— Ничего.
— Тогда зачем убежал?
— А что тут делать? Бабушка даже нож не дает.
— Надо было отпроситься.
— Разве ж она пустит?
— Дидзис, как ты разговариваешь! Ты ведь знаешь, у бабушки сердце.
Дидзис опускает глаза, длинные ресницы почти касаются скул; он закусил нижнюю губу, большим пальцем босой ноги ковыряет порог. Хитрюшка, уж я-то вижу: только изображает кающегося грешника, в его позе не осознание вины, а упрямство. Воистину характер Плуциса.
— Иди-ка умываться! Сам возьми таз и налей воды, у меня рука болит.
— Болит?
— Упала и ушиблась.
— Покажи!
Подходит и мать. Качает головой.
— Раздулась, как бревно. Уж не сломала ли?
— Ничего, заживет. Только не плачь! - успокаивает меня Дидзис. Слова Линарда, и интонация его ...
— Пусть отвезет тебя в Рубезе. В больнице лучами просветят, сразу будет ясно, что там и как.
— Не хочется. Да и Линард устал. Приложу риванольный компресс. Если до завтра не полегчает.
— Видали его! Устал! А когда с девчонкой случилось. Только свистнули - побежал и штаны забыл подтянуть.
— Тише! - одергиваю я, заслышав шаги Линарда.
— А у меня есть сестра! - победоносно и все же с некоторым Сомнением сообщает Дидзис, болтая ногами в тазу с водой, и смотрит то на меня, то на Линарда.
— Вот. Как? - вымучиваю я.
Линард молчит, мать, охнув, опускается на стул.
— Точно! Мальчишки говорили. Она уже большая. И живет в новых домах. А почему не с нами?
— Она живет со своей мамой, - поясняет Линард.
— С какой своей?
— У нее своя мама, как и у тебя своя.
— Тогда какая же это сестра?
Линард смотрит на меня, моля о помощи. А что я могу? Я боялась этого разговора с тех пор, как Дидзис начал осмыслять мир вокруг себя. Я не готова к нему. Как разъяснить ребенку взаимоотношения взрослых, в которых путаемся сами?
Но Дидзису нужна ясность.
— Тогда какая же это сестра? - переспрашивает он.
— Она моя дочь. Я вам обоим отец, а мама у каждого своя.
— Разве так может быть?
— Вырастешь - поймешь, - говорит Линард и уходит в комнату.
Я наклоняюсь, торопливо вытираю ему ножки и наказываю бежать в кроватку.
— А какая она? - не унимается мальчишка.
— Как все большие девочки.
— Почему к нам не приходит?
— Времени нет, уроки надо учить.
— А летом?
— Может быть, придет.
— Со своей мамой?
— Да ты будешь слушаться или нет? Давно уже спать пора, а он возится тут.
Дидзис надувает губы и плетется в свою комнату.
— Пойду укрою, - говорит мать.
— Не надо! Я сама.
— Боишься, кабы чего не наговорила? Теперь хоть говори, хоть утаивай. Этого надо было ожидать. На чужой роток не накинешь платок.
Секрет
Линард вышел на кухню умыться, я скользнула в комнату. Но объясниться, видимо, придется так или иначе. Да, я считала, что Дидзис не должен ничего знать о своей сводной сестре и о ней. Зачем усложнять ребенку жизнь, зачем мутить его ясные представления о матери, об отце, о брате или сестре, которые у него могут появиться? Я считала, надо подождать до тех пор, пока он способен будет понять. Я боялась, что это известие может его травмировать, детская психика ведь так легко ранима, а долг матери - беречь и охранять.
— Я же говорил тебе, что это глупо, — упрекает Линард, входя в комнату.
— Что, глупо? — спрашиваю я, прекрасно зная, о чем он. Пусть воспринимает это как вызов, пусть сердится. Мне все равно! Нет, я даже хочу ссоры. У меня болит рука, и голова, и сердце, мне надоело вечно уступать и лавировать.
— Чем ребенок меньше, тем легче он воспринимает подобную весть. Не надо было скрывать.
— А что же надо было? Может, пригласить их обеих в гости?
— У меня нет возражений.
— А у меня есть. Я не хочу прежде времени осложнять жизнь своему сыну. Он не виноват.
— Тогда, наверное, я?
— Ну неужели я!
— Ты знала, что у меня есть дочь и жена. Тогда это тебя не смущало.
— Об этом ты должен был думать, а не я.
— Ну конечно, ты была наивным двадцати четырехлетним ребенком. Чего ж от тебя было требовать!
— Кажется, и ты не был выжившим из ума старцем.
— Как сейчас, не так ли? Теперь уж Дидзис большой, можешь все ему объяснить так, как тебе бы хотелось.
— Мне? — закусываю губу от обиды. — Ничего мне не хотелось. — Вот и слезы подступили. — Как ты можешь. — Поспешно ищу носовой платок. — Ведь ты сам.
И я плачу, плачу навзрыд. Как он может быть таким самоуверенным, таким бесчувственным, таким... таким... А я, как дурочка привязалась к нему, как последняя дурочка ... Пока я плачу, Линард спокойно раздевается и ложится. Как я полезу к нему? Переночевала бы в гостиной, да там Инта.
— Может, ты все-таки ляжешь? - говорит Линард.
— Я ... не могу раздеться!
— Так бы и сказала.
Он встает, чтобы помочь мне.