В музыкальном мире произошло событие, поначалу не привлекшее особого внимания. Подумаешь: из объединения ресторанных оркестров уволили главного дирижера.
Не бог весть какой культурный центр – не Большой театр. В трудовую книжку мало кому известного маэстро Караманова, бывшего кларнетиста, внесли немелодично звучащий пункт Кодекса законов о труде, означающий недоверие. Перед тем как хлопнуть дверью, разжалованный дирижер в оркестровой яме торжественно заявил, что борьба еще отнюдь не окончена и что очень скоро он въедет в эту самую яму на белом коне под звуки победных маршей.
Психологическая обработка
И началось. На квартирах бывших сослуживцев Бориса Борисовича (так звали нашего незадачливого музыканта) стали раздаваться анонимные телефонные звонки. Какие-то неизвестные лица осведомлялись о позиции абонента в трудовом конфликте дирижера. Если позиция не отвечала чаяниям уволенного маэстро на триумфальное возвращение, то сначала следовал тонкий намек. Дескать, Борис Борисыч очень скоро приступит к исполнению насильственно прерванных обязанностей. И тогда вас могут не понять...
Если же абонент продолжал упорствовать, ему говорили нехорошие слова и намекали на различные меры физического воздействия.
– Вы против? А вам никогда не приходилось, к примеру, быть битым? Нет? Ну, значит, не все потеряно. До скорого!
Словом, проводилась целенаправленная психологическая обработка. Сам Караманов тоже позванивал, а то ловил в подъездах за лацканы ведущих скрипачей и контрабасистов, призывая вступить в широко развернувшееся движение сопротивления против его увольнения. Но все было напрасно. Шли дни за днями, а белый конь маэстро не грыз своих удил у подъезда ресторанного объединения.
Все как будто успокоилось, и вот по оркестровым ямам пошла первая комиссия. Из вышестоящей организации с перечнем каверзных вопросов. Одновременно позвонил известный композитор. Потом очень известный. Потом заявилась вторая комиссия из уважаемой творческой организации, составившая обширную справку, по объему приближающуюся к партитуре оперы Петра Ильича Чайковского «Евгений Онегин».
Пари с мордобоем
Наступила суровая пора проверок и сочинения объяснений и контрсправок. В оркестрах живо обсуждались шансы Караманова.
– Ставлю дюжину марочного коньяка, – предлагал пари прима-ударник Степа флейтисту Жоре. – Вернется Борис Борисыч, ей-ей. Вы его не знаете.
– А я ставлю обед на все наше объединение с цыплятами-табака, – принимал вызов горячий флейтист. – Не вернется. Не те времена.
Однажды, увлеченные дискуссией, они забыли о публике и дирижере. Схватка была короткой и яростной. Барабан, пущенный Степой, сбил несколько пар танцующих, флейта угодила в борщ уважаемому гостю из Армении.
Посетители пошли с жалобой в контору, но там было не до них. Там, не разгибаясь, писали оправдательные документы, то и дело обращаясь к портативной аптечке с набором успокоительных средств. Бригада, составленная из лучших исполнителей, забросив свои смычки и саксофоны, подбирала необходимые материалы.
Ударник Степа был в чем-то прав. Недоучли Караманова. Спор разгорался. В основном он теперь шел между авторами многостраничной справки, где вопреки ожиданиям было много карамановских приятелей, и объединением ансамблей. Музыканты, жившие до сих пор в мире и согласии, обрушили друг на друга поток взаимных обвинений. Спорили до хрипоты по самому широкому кругу вопросов – от идейной направленности репертуара до чаевых, получаемых музыкантами в ресторанах. Диалог шел примерно на таком уровне.
Авторы справки: Вот вы выгнали Караманова, а сами-то лучше ли? Знаете ли вы, что нашему ресторану нужна симфоническая музыка, а не какие-то безыдейные «Черный кот» и «Семь сорок»? Как бы порадовался посетитель, послушав за чаем, скажем, «Ивана Сусанина» или «Аскольдову могилу».
Объединение: В ресторан ходят не для слушания симфоний и опер. Вы оторвались от жизни. До оперы ли после бутылки? Тут другие оперы нужны, из милиции.
Авторы справки: Может, вы и правы, но ваши оркестры своими хали-гали разжигают ресторанную публику до драк. Да и сами... Ударник-то с флейтистом что натворили?
Объединение: Была бы водка, подраться можно и без музыки. А у наших спор вышел принципиальный.
Афера с приписками
Позвольте, а где же Караманов, с которого, собственно, все и началось? Проверки, справки, пари с мордобоем. В схватке сторон об оскорбленном дирижере как-то забыли. А напрасно.
Вернемся к тому периоду, когда твердая рука кадровика еще не вписала в трудовую книжку Борис Борисыча злополучный пункт. Представьте, человек играет на трубе. Из-за дальнего ресторанного столика за ним пристально наблюдает другой человек. Водку, как ни странно, не пьет, шашлыком, еще более странно, не закусывает. Вот он встает, подходит к трубачу:
– Ты, старик, руководишь ансамблем, а элементарных вещей не усекаешь. Все шлягеры Бабаджаняна да Френкеля наяриваешь. А Караманова игнорируешь. Ни одной ноты не играешь. Согласись, это непорядок, какая-то диспропорция. А?
Трубач смущен, потому что это говорит ему сам Борис Борисыч. Лично. Потому как очень уж хочет, чтобы произведения его играли все оркестры до единого. Чтобы во всех ресторанах и чтобы даже одновременно. «Прощальную песню», например. Чтобы каждый день, везде, чтобы каждый ресторанный завсегдатай знал ее наизусть и знакомым напевал.
Пусть «Прощальная» безнадежно устарела, обветшали другие карамановские мелодии, но зачем же саботировать руководящие указания конторы, его, Борис Борисыча, директивы? Дело ведь не в славе. Слава – дым, хоть и сладкий. Нет, не слава Караманову нужна, не почет, а то, на что славу купить можно.
– Ну, хорошо, – мягко говорит он, откручивая у собеседника пуговицу, – меня ты не хочешь играть, но писать-то можешь? В рапортичку. Пиши, а исполняй хоть «Реквием» Моцарта. Понял или нет, смычок ты ненаканифоленный?
Конечно, понял. Включаемый в рапортичку, Караманов теряет, конечно, в популярности, но не теряет в башлях, рублях то есть. Потому что за каждое записанное в рапортичку произведение он получает гонорар как за исполненное, хотя оно вовсе не исполнялось. Композиторский мир был изумлен, когда ознакомился со справкой управления по охране авторских прав, отразившей доходы предприимчивого маэстро. Он, сочинивший две-три некогда малопопулярных песенки, по доходам оставил далеко позади себя весь цвет нашей эстрадной музыки. Так, за один квартал Караманов получил гонорара вдвое больше, чем А. Эшпай, Э. Колмановский и А. Пахмутова, вместе взятые. Вот вам и Караманов!
Зачем смычки ломали?
А звонки известных и очень известных продолжались.
– Нам бы песни писать, – вздыхают исполнители, композиторы, – не справки.
Правильно. Справки не поддаются переложению на два голоса с оркестром и не станцуешь под них. Их не споешь и не сыграешь. Значит, за время их составления мы лишились многих, может быть, хороших песен, которые могли быть подарены миру композиторами, но так и не подарены, поскольку композиторы были оторваны от творческих дел пустой возней, хоть и шумной, но бесплодной историей, ясной, как нота «до». Не стоила она, право, того, чтобы из-за нее ломать смычки. Ведь проиграл-таки ударник Степа дюжину марочного флейтисту Жоре, не те времена.
Пишите лучше песни, товарищи композиторы. Чтобы было что исполнять Караманову, вернувшемуся к почти забытому кларнету. Так и не дорвался до дирижерской палочки.
Друзья, не забывайте ставить лайк, это мотивация для меня писать чаще. Подписывайтесь на мой канал - впереди много интересного!