Есть в Старорусском районе Новгородской области деревня одна. Там ранним осенним утром можно наблюдать престранную картину. Местные ребетенки (немного, примерно десяток) сбиваются в стайку. Их окружают матери. Плотно окружают, тщательно. И ведут через небольшой перелесок до ближайшей школы.
Нервно оглядываются по сторонам, посматривают то на редкие деревья, то на детишек, то на ранние сугробы, то на старую колею, то куда-то вдаль, то опять на детишек. Затравленно смотрят, напряженно. Не зная сами, чего боятся. Отгоняя смутные образы того, кто может вот-вот мелькнуть между деревьев. Или не мелькнуть.
Детишки материнского страха стараются не замечать. Но жмутся друг к дружке и идут осторожно, торопливо, не толкаясь и не болтая.
Идти всего пару километров.
Но кажется, что перелесок никогда не кончится. Что голые деревья, обманчиво редкие, вдруг сомкнутся плотной стеной, запечатывая выход из лабиринта. Что из-за следующего поворота покажется минотавр.
Матери отгоняют мрачные мысли и крепче стискивают зубы, сжимают в руках сковородки, скалки, топоры.
Так провожают детей до школы в Шишиморове.
Никто не знает, почему суеверные русские мужики окрестили деревню в честь шишиморы, младшей кикиморовой сестрицы.
Знатоки славянских обычаев говорят, что шишимора – это та же кикимора. Шишимора – название, кикимора – кличка. В чем разница? Названием можно спокойно называть, а вот кличку вслух лучше не произносить. Чтобы не накликать.
Вот так. Название чтобы называть. Кличка чтобы кликать.
Домового в деревнях часто называют «хозяин» или «батюшка», амбарника и овинника – «шишок».
Манюня, в Шишиморове рожденная и воспитанная, знала, чем кличка отличается от названия. Поэтому всех существ, заглядывающих по ночам в окна, девочка называла чучелками. Хотя клички многих знала наизусть.
Когда утром родители находили чадушку под кроватью, они тактично не спрашивали про ночных посетителей. А толку спрашивать? Ребетенок все равно скажет: «Прыгали по огороду черные чучелки». И правильно скажет! Молодец ребетенок! Пусть называет как хочет. Главное: не кличет.
Девочка умная росла. Смышленая.
Хорошо ли жилось родителям девочки? Да кому на Руси жилось хорошо? Особенно в девяностые. Жили, не голодали, электричество было – и на том спасибо. Даже газ в деревню провели!
С работой сначала было сложно, но повезло с новым губернатором. По всей области что-то строили, сносили, снова строили. И нанимали на стройку в то время людей местных, не бусурман понаехавших. А отец у Манюни был крепкий, работящий, пьющий только по праздникам. Подрядчики его охотно на объекты нанимали.
Потрудившись да покрутившись пару лет на стройках, Манюнин отец окинул взглядом спивающихся соседей и решил дать мужикам шанс из нищеты выбиться. Собрал их, пообещал стабильную работу, нормальные деньги и условия человеческие. Но чтобы на стройке не бухать. В этом, мол, залог успеха. Строителей по стране много, а трезвых среди них мало.
Мужики прониклись. Так и стала строительная шабашка чем-то вроде деревенского спорта. Традицией.
И пока работяг приглашали на мелкие объекты недалеко от деревни, проблем не было. Местные власти хорошо знали негласный черный список мест, где лучше не строить и куда вообще соваться не надо. Но вскоре в области появились совсем другие подрядчики, у которых буквально чесалось раздербанить какой-нибудь мрачный заброшенный завод или больницу.
Откуда взялись эти искатели строительных приключений?
В двухтысячном году появилась и быстро разрослась одна корпорация. Говорят, как только окреп молодой Царь, так вызвал к себе одну мудрую старушку и спросил.
- Как бы нам, Роза Соломоновна, обустроить Россию доступным жильем, школами, больницами? Да не только в стольном граде, но и во всех суровых окраинах.
Что уж там мудрого такого ответила баба-яга царю – неизвестно. Но строительную корпорацию возглавили две ее дочери.
И в самые темные пятые углы, по самым нехоженым тропам, на самые заброшенные объекты потянулись караваны субподрядчиков, бригадиров, прорабов, инженеров, вольных каменщиков, невольных бетономешальщиков и привольных сторожей.
За считанные месяцы Старорусский район задышал, ожил, стряхнул с себя щебенку и ржавую арматуру. Советские долгострои либо разобрали подчистую, либо довели до ума. Заброшенки все снесли. Кое-где даже вырыли и раздробили старый фундамент. Зачем? А вот тут поговаривали разное.
Манюнин батя после работы на заброшенных объектах стал хмурым, замкнутым. Пить бросил совсем. Даже по праздникам не выпивал! Чтобы язык не развязывался, когда не нужно. А то как-то по привычке хлопнул двести грамм по случаю Победы, да и выдал. Мол, в некоторых долгостроях и заброшенках жильцы живут. И выгонять их приходится, а это дюже нервная работа.
Спохватился вовремя, ничего больше не сказал. Но Манюня по глазам папкиным прочитала, что «жильцы» - это название. И что обитал в заброшенках такой некий кто-то, что и клички для него еще не придумали.
Все шло своим чередом. Шла работа на опасных мрачных объектах. Шла учеба в школе. Шли дети из школы домой. Одни шли, без родителей. Пока еще без.
И вот однажды вечером Манюня, сидя на старом дедушкином кресле и весело болтая ногами, сообщила родителям веселую новость. Такую веселую, что у мамы весело подпрыгнуло сердце.
- А я сегодня шишимору видела!
- Где же ты ее видела, доченька?
- А она за околицей стояла, Мишку в лес зазывала.
- Как же она его зазывала?
- А вот так, - Манюня пару раз загребла рукой воздух, как медведь в зоопарке.
- Какая же она из себя, шишимора?
Девочка только пожала плечами. Взрослые иногда бывают такими глупыми. Ну вот поди ж ты, расскажи им, какая из себя шишимора! Да разве рассказывают такое?
- Куда же шишимора ушла?
- А в лес и ушла. Мишка в нее камнем кинул, она и ушла.
Родители переглянулись. Кидаться камнями во всяких шишимор считалось очень дурной приметой. Но ничего не поделаешь. Как-то ведь надо прогонять незваных гостей.
На следующее утро шишимору увидела баба Клава. Такой вой подняла, что на два километра все шишиморы и прочие лешие должны были напрочь оглохнуть, ослепнуть и сгинуть. Шишимора, не будь дурой, поспешно ретировалась в лес.
Поселок загудел, засуетился. Как детей в школу теперь отпускать? Одно дело: два километра по знакомой тропке, через реденький перелесок. Другое дело: два километрища по тропе поганой, через лес шишиморов. Так и стали ходить до школы дружною толпой: матери да детушки. А отцы в это время на стройках шарашили, с тяжелым сердцем забивая тяжелые сваи и ворочая тяжелые мешки.
За два месяца новоиспеченный конвой не встретил в лесу ни одной живой или мертвой души. Звери и птицы решили досрочно распределиться по зимовьям. Леших тут отродясь не водилось. А шишимора больше любила появляться у околицы, поддразнивая и волнуя умы припозднившихся на завалинке стариков. Что она из себя представляла и как выглядела? Тут говорили разное. Не то мужик в юбке, не то баба в рабочей спецовке. Не то человек парализованный, не то коряга прыгучая. Не то перед рассветом, не то после заката. Не то спиной на тебя смотрит, не то глазами от тебя глядит. Не то молодая старуха, не то старая молодуха.
Ни то, ни се. То да се. Пятое на десятое.
Может, забеги к ним проездом какой городской психиатр, он бы сразу распознал тут признаки массовой истерии. Но кто бы его стал слушать, этого психиатра?
Так они и жили в нарастающем страхе. Шишимору видели все. Но каждый видел в ней что-то свое. Ее безвредные и бездеятельные маневры вдоль околицы расценили однозначно: хочет, нечисть, усыпить бдительность. И бдили исправно, чадушек охраняли.
И вот добдились на свою голову.
Манюня накануне сильно разболелась: простыла, горло, температура, сопли. Матушка у постели дежурит, отварами отпаивает, горчичники ставит. А сама в окно, вслед уходящему конвою поглядывает.
Скрылись среди березок и утреннего тумана спины односельчанок. Зашуршала под окном листва. Заскрипела тихонько калитка. Завозился кто-то у крыльца.
Двери-то конечно еще с ночи крепко заперты. Но на сердце у матери все равно тревожно. Тут еще и Манюня бредить начала.
- Шиши… - шепчет. – Шиши…
- Не придет сюда шишимора. Спи, дочь.
Гладит мать девочку по волосам, а сама в окно краем глаза поглядывает. Не мелькает ли за околицей подозрительный силуэт? Поди ж ты! Мелькает!
Женщина резко повернула голову. Наваждение не исчезло. Из тумана явственно проступало расхристанное кривое лицо с разинутым до ушей корытом, с длинной шеей-журавлем, со стогом сена вместо волос. Через секунду образ распался, но тут же собрался заново, уже из других элементов пейзажа и быта.
Повисая распятой марионеткой на столбе электропередач, кувыркаясь в выбитом ковре, покачиваясь на калитке, шишимора кружила вокруг деревни.
Этот танец, ужасающий своей бессмысленностью и бесцельностью, заставил хозяюшку в панике задернуть все шторы и полностью переключить внимание на дочку.
- Шиши… - шептала та, ныряя все глубже в горячку бреда.
Мать, чтобы сбить температуру, стала обтирать Манюню спиртом. Резкий запах внес свою ясность в воспаленное сознание. Да и ребенок слегка успокоился. Быстро испаряясь с поверхности кожи, спирт уносил с собой болезненный пот.
Когда девочка уснула, женщина облегченно вздохнула и осторожно приоткрыла штору. По стеклу, запотевшему от чуждого тяжелого дыхания, бежали капельки туманной росы, складываясь в множество цветов, паутинок и глаз. Глаз. Глаза, мелкие и шевелящиеся, цепко смотрели через стекло. Глаз было много. Глаз был один, составленный из множества мелких. Разбираться в этом не хотелось, и хозяйка быстро задернула штору.
В окно осторожно постучали. Потом в стену. Потом в крышу. Потом в дверь. Потом из подпола. Потом из печки. Потом отовсюду сразу. Дом наполнился перестуками.
Женщина справедливо рассудила, что сейчас самое время заняться хозяйственными делами. Посуду до блеска вымыла, пропылесосила (зря, что ли, проводку меняли!), борща наварила, барахло повыкидывала… Только что дров не наколола!
Шишимора все не унималась.
Стало смеркаться. А с сумерками все страхи усиливаются. Каждый шорох оглушает.
Но не успела хозяйка испугаться как следует – все стихло. Исчезли все скрежеты, шуршания, постукивания, шепоты. Манюня дышала глубоко, ровно, тихо. Спала. Шла на поправку. В доме было чисто и безопасно.
А за окном? Рывком распахнуты занавески. Никого. Открыто настежь окно. Тишина. Дождик накрапывает, на горизонте темно-зеленеет полоска заката, смешиваясь с облетевших остовами березок.
Нельзя так волноваться. Вот придут соседские кумушки, будет им что рассказать. Приключение такое средь бела дня!
Припозднились-то детишки с мамашками сегодня! По сумеркам ходить – недолго и споткнуться. С пути сбиться – не собьются, а оступиться кто-нибудь может.
И так вдруг одиноко и неспокойно стало у хозяюшки на душе, что выбежала она на крыльцо, обратилась в сторону леса и прокричала березкам:
- Возвращайтесь скорей! Только ступайте тише! Тише…
- Тише-ше-шииии… - подхватило эхо.
Отлегло на сердце.
Да только не улеглось эхо. Полетело между березок дальше. А тут как раз мамашки с чадушками подоспели.
- Тишииии, шиииии, - застигло их в двух шагах от границы перелеска.
- Тамара кричит, - навострила уши одна.
- А что кричит? – не поняла другая.
- Что-там там про шиши какие-то, - предположила третья.
- Да какие шиши? – возмутилась четвертая. – Она нам кричит, что шишимора к нам идет!
Неловкая пауза.
- Шишимора! – заголосили в десяток глоток женщины. – Шишимора пришла!
Заметались, заозирались, запаниковали. Из каждого куста, дупла, коряги, ямы – отовсюду глядела на них шишимора, подмигивала, ухмылялась, кривлялась. Тянула кривые лапы веток к детишкам. Пыталась укусить ломаными зубами-пнями. Ставила подножки вьющимися корнями старых берез. Ветром бросала в глаза охапки сухой листвы.
Защищая своих чадушек от злобной шишиморы, мамашки принялись молотить по воздуху скалками да сковородками. А толку? Свой страх нельзя ранить. От него можно только отвлечься, как Манюнина мама отвлекалась за уборкой.
Только друг другу покалечили. За волосы оттаскали, в грязи изваляли, скалкой приложили. Хорошо, до поножовщины не дошло.
Отряхнулись кумушки, огляделись, очухались. И звонко засмеялись над собственной бабьей глупостью и суевериями.
До позднего вечера все сидели у большого костра, пели песни, пересказывали в красках, кто какую шишимору себе придумал. Совсем к ночи и мужья вернулись. Довольные – раньше срока объект сдали! А раз столько поводов, то не грех и отпраздновать!
И пока взрослые праздновали, потеряв бдительность, дети не спали, а играли у околицы, тоже потеряв бдительность. Тут-то и пришла к ним настоящая Шишимора и увела с собой пять чадушек: Петрова сына, Азьмуковских двойняшек-девочек, Соломинского мальчика пяти лет от роду да внучку деда Коли. Дед Коля ее один растил.
Детей этих так и не нашли.
А дед Коля с горя повесился.
