Ответственный партийный товарищ, его звали Кюйет, скрывался тогда в лесу Са-ну. С тех пор, как американцы и дьемовцы оккупировали эти края, не проходило и дня без налета или облавы. Каждую ночь вражеские псы-ищейки лаяли в лесу, и им вторил лай выстрелов. Но жители деревни Со-ман могли гордиться: непосильно долгих пяти лет оккупации ни один партийный работник не был схвачен или забит в дремучих, которые до сих пор окружали деревню.
Сначала молодежь приносила продукты подпольщикам. Но враг скоро дознался, в чем дело, и среди молодых пошли аресты. Брат Сут был повешен на ветвях фигового дерева, у въезда в деревню.
— Так будет со всеми, кто прячет и кормит коммунистов,— объявили оккупанты.
Они запретили молодежи работать в лесу. Тогда юношей и девушек сменили старики и старухи, а революционное подполье по-прежнему снабжалось продовольствием. Враг опять разгадал секрет. Казнили матушку Нян.
И тогда настал черед детей. Среди них самыми отважными оказались Тху и Май. Когда Тху работал в поле, Май шла в лес с продуктами. Когда она дома оставалась одна и нянчила маленькую Зит, в лес отправлялся Тху.
Бывало, они шли на задание вдвоем и ночевали в лесу: они боялись оставлять товарища Кюйета одного. Кругом враги, того и гляди нападут на след, кто тогда поможет ему скрыться?.. Кюйет говорил:
— Маленькие вы мои, разве вам не страшно? Бандиты могут вас схватить и убить, как брата Сута и матушку Нян!
Тху, взглянув на Кюйету, возмущенно восклицал:
— Старый Мет говорит: ответственный работник — это партия, а без партии нет родины!
В лесу Кюйет научил Тху и Май грамоте. Он сплел из бамбука дощечки, натер их сажей са-ну, залил густой смолой. Тху отправился на гору Нгок-линь— она была далеко, путь занял трое суток — и принес целый мешок белой глины, которая прекрасно заменила мел. Май оказалась способнее Тху, за три месяца она выучилась читать, потом писать, а через полгода умела складывать и умножать двузначные числа. У Тху дело подвигалось хуже: ему не хватало терпения.
Дойдя до буквы «игрек», он успевал забыть, что буква «о» с крючочком читается, как «э». Когда Май обгоняла его в успехах, он вскипал, ломал бамбуковую дощечку и на целый день убегал к ручью. Кюйет пытался его утешить, мальчик угрюмо молчал. Май ластилась к нему, но он чуть не набрасывался на нее с кулаками.
Однажды она села возле него на берегу и сказала:
— Если ты не вернешься на урок, я тоже не двинусь с места... А я уже сделала для тебя новую дощечку!
Тогда Тху взял в руки самый острый камень и тюкнул себя по голове. Конечно, сразу же пошла кровь, но Кюйет постарался перевязать ему рану. Вечером в темной и одинокой пещере он ласково обнял мальчика:
— Если американцы или дьемовцы меня убьют, Тху вырастет и займет мое место. Но если ты будешь неграмотным, какой же партийный руководитель из тебя получится?
Наутро мальчик отозвал Май в сторонку:
— Ну, говори, как надо произносить это «о», когда у него есть крючочек? И потом еще про эту букву скажи, которая идет следом,— ну, знаешь, у нее такое пузо толстое!
Май отвернулась, чтобы он не увидел ее улыбки. Она написала на новой дощечке, которую сама смастерила для него, толстопузую букву. Май старалась говорить тихо , ее голос звучал с нежностью и растянуто:
— А ведь ты хорошо запоминаешь уроки! Это буква «б», правда?
— Конечно! Но у меня все равно башка деревянная!
Тху забывал буквы, это верно. Но какой сообразительностью отличался он, когда надо было найти дорогу в горах! Он был связным товарища Кювета, он поддерживал связь между партийными комитетами общины «и окружного центра. Проторенных троп Тху не любил. Когда его окружали враги, он взбирался на высокое дерево, определял обстановку и ускользал у них из-под самого носа. А когда надо было перейти реку, выбирал места с самым бурным течением, бросался вплавь и разрезал волны, как настоящая рыба. Он говорил:
— Враг думает схватить нас там, где течение потише, ему и в голову не придет искать нас у водоворотов.
Но однажды Тху собирался уже прыгнуть в воду в самом порожистом месте реки Дак-нанг, чтобы отнести письмо Кюйета товарищам из округа,— письмо, завернутое в лист камыша, лежало у него за щекой,— как почувствовал на затылке холодное прикосновение ружейного дула. Он даже не успел проглотить письма.
Спустя три дня жители Co-мана обратили внимание, как вражеские солдаты волочат связанного по рукам и ногам маленького Тху.
— Покажи, где тут коммунисты, и мы отпустим тебя.
Сбежалась вся деревня. Рядом с Тху выросла фигура дедушки Мета; мальчик едва доходил ему до пояса. Старый мудрец сказал звучным голосом на языке штра:
— Смотри, Тху, не осрами деревню Со-ман!
Тху понимающе взглянул на него, и Мет проговорил:
— Порядок!
Спина Тху была изрезана ножом.
— Ну, показывай, где коммунисты!
Тху тихо сказал:
Сперва развяжите веревки. Как я могу на кого-нибудь указать, если у меня связаны руки.
Солдаты развязали ему одну руку. Он ткнул пальцем в свой же живот:
— Вот он, коммунист!
В очередной раз нож прошелся его по спине, по худенькой и хрупкой спине, которая была не шире заплечного мешка, доставшегося ему от матери. Брызнула кровь. К вечеру она запеклась и почернела, как смола са-ну.
Когда палачи опять привели мальчика в деревню, Май кинулась к нему, обняла и заплакала. Тху сердито сказал:
— Перестань плакать! И учись как следует. Если меня убьют, руководителем станешь ты.
Спустя три года Тху бежал из конгтумской тюрьмы. Раны на спине зажили. Он дошел до лесной опушки и у большого дерева повстречал Май. Она схватила его руки в свои, на глазах у нее были слезы.
Он поразился, как она выросла за это время. Она отвела его в поселение. В ту ночь все тоже собрались у дедушки Мета — все население деревни, точно как будто сегодня...