– Николай Максимович, скажите – Тбилиси, Москва и Питер, первые шаги маленького Коли состоялись в Тбилиси...
– В Тбилиси меня звали Ника, Колей я стал в Москве, а Николаем Максимовичем я уже стал в Санкт-Петербурге. Но другое дело, как только я переступил порог Большого театра, с этой секунды я и правда стал Николай Максимович, потому что в старом Большом театре, в настоящем, там, где царила культура, полагалось тех людей, которые имели то положение, которое сразу получил я, называть по имени-отчеству, на «вы» и так далее. И ко мне так обращались режиссеры сцены, которые мне годились в дедушки...
– А вам было тогда?
– Мне было восемнадцать лет. Стучали в дверь и говорили, «Николай Максимович, можно продолжить спектакль?». У меня поначалу всегда был шок, но так полагалось, понимаете? Это была культура театра. Потом мы не раз пили на брудершафт и прекрасно меня звали Колей, но когда шел спектакль – это было совершенно другое. И вы знаете, это создавало какую-то удивительную, совсем иную атмосферу. Я абсолютно спокойно отношусь к тому, как меня называют. Всю жизнь придерживаюсь замечательной фразы Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».
– Это правда. Значит, Москва...
– Москва для меня самый главный город.
– Московское хореографическое училище, вы застали Софью Головкину.
– Конечно, я учился при Софье Николаевне. Я получил два образования, артиста и педагога...
– Там, на Фрунзенской?
– На Фрунзенской. Я жил на Фрунзенской, вырос на Фрунзенской и по сей день живу на Фрунзенской. Ничего лучше для меня нет – это и есть мой дом. Все, что было в Тбилиси, – это родительский дом, а все, что создано в Москве, – это все мое, заработано мной и так далее.
– Значит, вы на два дома живете?
– Нет, я вообще никогда не жил на два дома.
– А как же Вагановское?
– Я живу больше в поезде и в самолете на самом деле. Но дело в том, что в Академии – это совсем другое. Я не живу в Питере, а нахожусь все время внутри школы, уже седьмой год пошел. Как хорошо сказал Сергеев когда-то: «Я живу в замке спящей красавицы, на берегу лебединого озера». На самом деле это заведение именно такое. Там такие стены волшебные, да и толстые, когда-то там базировался центр обороны Ленинграда и самое главное бомбоубежище – под нашими зданиями. Но вы знаете, там еще XIX век, там ощущение такое, что не было всего того, что мы с вами знаем, не было революции и так далее. Современные интерьеры, но само ощущение очень чистого пространства, не затронутого временем.
– А ощущения театра Кировского и Большого – разные?
– Да, очень сильно разные были в те годы, когда Большой еще не «снесли», сейчас совсем другое.
– Я имею в виду старый, классический, когда еще «Николай Максимович, можно продолжить?», – того времени.
– Да, сейчас объясню. Дело в том, что Большой театр делал сразу сильный вызов, потому что кроваво-красный с золотом, он ударял, а в Питере такой бирюзовый, он обдавал холодом очень сильно, и если вы не «перерубали» этот холод каким-то своим теплом, вас зритель не принимал, это удивительно. Мне очень повезло, я единственный артист за 300 лет существования русского балета, который 18 сезонов подряд из Москвы регулярно ездил в Санкт-Петербург и выступал. Это благодаря такому отношению ко мне Гергиева. И в 2006 году, это был уже 11 сезон моей службы в Мариинском театре, они мне дали бенефис – такого московские артисты не удостаивались никогда на петербургской сцене. Это было своеобразное признание и, конечно, очень приятно.
– Может быть, это объясняется тем, что Питер вообще строго относится ко всем «пришельцам», в том числе и из Москвы?
– Очень строго. Но самые ревностные «хранители традиций» в Петербурге это те, кто не сделал карьеру в Москве, кому не удалось это, и им пришлось ехать в Петербург. Сами петербуржцы, которые не одно поколение здесь живут, – это совсем другие люди, очень вежливые, очень тактичные. Может быть, они в чем-то непримиримы, но они очень деликатны, даже какое-то свое отрицательное мнение высказывают очень интеллигентно.
– Бабушки с камеями, это особенно трогательно.
– Это совсем другая «порода».
– Я, правда, наблюдал это все время в БДТ.
– Ну, не только в БДТ. Вы знаете, когда я был юный артист, в Мариинском театре… я помню этих дам, которые продавали программки, капельдинеры, они говорили на всех языках свободно – это была особая каста.