Той зимой многие школы в Таджикистане закрылись - было холодно, а нынешняя зима выдалась по местным меркам и вовсе лютая, люди на плечи вместе с пальто набрасывали ковровые дорожки, чтобы не замерзнуть, так в них и ходили —шерсть все-таки, спали под коврами, либо под матрасами - в домах не было не только тепла, и горячей воды, не было газа. Жилось там трудно.
В один из таких хмурых дней в клубе российского танкового полка появился паренек, на вид лет тринадцати, худенький, роста не шибко великого даже для своих лет, с открытым взглядом, довольно приветливый, русский, и как ни в чем не бывало начал помогать двум солдатам, занятым ремонтом помещения.
В обед солдаты покормили паренька - все-таки помощник. Хоть и толку от него, как от всякого малолетнего добровольца, ноль целых, ноль десятых, но за всякий труд кусок хлеба, как пить дать, положен. Солдаты ничего не спрашивали у паренька, боясь неловко зацепить за что-нибудь больное, он же ничего не рассказывал. На следующий день паренек пришел снова.
В Душанбе в то время таких мальчишек, бездомных, голодных, холодных, плохо одетых, каждый из которых ищет место, где можно отдышаться, прийти в себя, малость отогреться, выспаться и поесть, было пруд пруди. Эти ребята спаслись от пуль и огня, но потеряли все, что было у них раньше, -потеряли родителей и кров.
- Тебе что, некуда деваться? -спросили на второй день солдаты у паренька.
-Нет.
-Совсем некуда?
-Совсем некуда.
-Тогда приходи еще!
Паренек оказался способный, он все охватывал на лету, и если в первые часы, когда пришел и стал помогать, был обычным неумехой, у которого мастерок выпадал из рук, то очень скоро неумехой его уже нельзя было назвать - у паренька все спорилось.
Через три дня его увидел майор Валентин Мельник, заместитель командира полка по работе с личным составом, которого по старинке называли замполитом, хотя ни замполитов, ни комиссаров в воинских частях тогда уже не было.
Мельник остановился, с интересом оглядел паренька - тот работал ловко, толково и старательно. Паренек привлек внимание майора и по другой причине: гражданский человек, посторонний на территории воинской части. А посторонним быть в подразделении, да тем более находящемся в состоянии боевой готовности, не положено. Командир полка увидит - с него же, с Мельника, и спросит.
- Ты кто? —поинтересовался Мельник у паренька.
- Я - брат солдата, —не задумываясь, очень четко, будто в строю на перекличке ответил тот.
Ну что ж, брат так брат, значит не посторонний, тут все в порядке - паренек приехал к своему близкому родственнику, который служит в танковом полку, так что пусть побудет в части, ничего недозволенного в этом нет. Майор Мельник не стал больше ничего спрашивать, еще раз подивился ловкости, с которой работал паренек, - настоящий мастер, с божьей искрой, на такого, когда вырастет, большой спрос будет, и ушел - дел было по горло. И главное, все спешные. Вообще-то если быть честным, майор тут же забыл о пареньке.
Через три дня он снова увидел паренька, на сей раз тот помогал двум солдатам из хозвзвода натягивать полотно на подрамник - нужно было подновить «наглядную агитацию». И опять у паренька все получалось ловко и легко. Мельник подошел к нему.
- Ну как дела?
- От-тлично, товарищ майор! бодро, по-армейски отозвался паренек. Вон, он, оказывается, и в званиях разбирается, разглядел звездочки на погонах, пришитых к желтоватой пятнистой форме Мельника, и это майору было приятно: он, как всякий военный человек, ценил внимание к армии.
- Где же твой брат? спросил майор у паренька.
Тот помрачнел, отвернулся в сторону. Плечи у него приподнялись обиженно.
- Нет у меня брата, - наконец произнес он.
- Что, не нашел? Как же так... как? Он в танковом, он в нашей дивизии служит?
- Нет у меня брата, повторил паренек.
- Вообще нет?
- Вообще-то есть, но не в вашей дивизии... Не... - паренек споткнулся и замолчал.
-Не в Таджикистане, значит, - сообразил Мельник, -в другой стране, в другом государстве СНГ. Так? - и поскольку паренек не ответил, Мельник ощутил перед ним какую-то странную неловкость. - Как тебя зовут? -спросил он.
Паренек насупился, снова приподнял плечи, и Мельник понял, насколько пареньку не хочется отвечать на этот вопрос и вообще на вопрос, кто он и что он. Поскольку паренек этот - обычный беспризорник, способный соврать, украсть кусок хлеба и сигануть через забор, раствориться в пространстве, приготовился к любому ответу, но паренек не стал ничего скрывать и ответил честно:
-Зовут Петр Андреичем... Петр Андреевич я, - было сокрыто в этом ответе что-то манерное, старомодное, совершенно этому сопливому возрасту не присущее.
Мельник впоследствии так и стал звать его, только так, уважительно, по имени отчеству, и ни разу не отступил от этого правила, поскольку все понял. Разговорился с пареньком. Их таких, бездомных, неприкаянных, чудом спасшихся от пуль гражданской войны, тянущихся к нашим солдатам, как к самой последней защите и, пожалуй самой надежной, - было тысячи в Таджикистане и сотни в Душанбе. Правда, далеко не все становились сыновьями полков. О прошлом своем паренек рассказывал охотно, о настоящем предпочитал молчать. Фамилия его была Фоменко. Петр Фоменко. Отец Петькин - добродушный здоровый мужик, тянувший на плечах большую семью, - в семье его одних только детей было пятеро - неплохо зарабатывал.
Он добывал золото в одной из бригад, которая работала вахтовым методом, на две недели уезжал на промысел, потом на неделю возвращался домой. Все деньги - повторяю, немалые, - отдавал матери: ведь той надо было кормить, поить, обувать, одевать детей. Видать, деньги эти и помутили разум женщины, тем более, муж по две недели находился на вахте, и никого, кроме детей, рядом не было, следовательно, и остановить ее некому было. Она начала пить. В доме стали появляться странные компании‚ шумные, способные по нескольку часов подряд петь одну и ту же песню «Каким ты был, таким остался», оставлявшие после себя много пустых «огнетушителей» - бутылок из-под крепкого местного вина. Шумные багровощекие личности не стеснялись гонять детей по дому и награждать их подзатыльниками —дети им мешали.
Петька пробовал не пускать пьяниц домой это обернулось для него несколькими довольно болезненными оплеухами. Он пытался образумить мать. Когда та бывала трезвой это ему удавалось, но стоило ей выпить совсем немного, хотя бы стопку, разум исчезал, она забывала про все, в том числе и про детей. Про саму себя тем более.
Отцу Петра тоже не удалось образумить мать, и он ушел из дома. К чужой женщине, у которой было двое собственных детей. И до своих-то у нее не всегда доходили руки, а уж что касается чужих, то тем более. Произошло это в тот момент, когда по всему Таджикистану уже полыхал огонь. Русские попадали в эту молотилку меньше, они сторонились политической борьбы тем более столь явно скрепленной в зеленый цвет ислама. Среди русских мусульман нет, о таковых я, например, не слышал, и никто из них не изъявил желания поменять веру, поэтому "русскоязычные" стали покидать Таджикистан.
Среди тех, кто уехал из республики, был и отец Петьки Фоменко. Он уехал и почти бесследно растворился где-то в средней части России. Оставаться с матерью не было смысла, и Петька Фоменко убежал из дома.
Помыкался по Душанбе, по окрестным кишлакам. Пока было тепло, спать можно было где угодно, под любым кустом, но вот наступила осень, минул сентябрь, и сделалось холодно. Особенно по ночам, когда на землю опускался влажный густой туман. Петька стал искать, к кому бы прибиться... И прибился. К танкистам.
- М-да, незадача, - майор почесал затылок. -Даже не знаю, как с тобою быть. Тебе же домой надо!
-Нет у меня дома, - очень отчетливо и жестко, не похоже на себя, произнес. Петька.
-Тебе учиться надо!
- Не хочу учиться!
- Ну, это не разговор,- сердито проговорил майор, оглядел еще раз паренька с головы до ног, и жалость пальцами вцепилась ему в горло, сдавила больно: паренек был неухоженный‚ неумытый, он, видать, пытался содержать себя в чистоте, в опрятности, но без дома, без крыши над головой это у него не получалось.
Майор понял: если он сейчас возьмет паренька за руку и выведет за ворота, то совершит поступок, который сам себе потом не простит - это ведь все равно, что бросить человека, который молит о помощи.
Брошенный, паренек очень скоро напорется на пулю либо подорвется‚ в Душанбе с этим просто. Паренька надо оставить в полку но, с другой стороны, как оставить, на каких основаниях? Ведь танковый полк, находящийся в боевой готовности, - это не учреждение для бесприютных и не сиротский дом. В любую минуту может случиться беда, и танкистам придется встать между враждующими сторонами и принять огонь на себя и справа, и слева, а гранатомет, даже если он сделан в русской Туле, не разбирает, в русский танк будет влеплена граната или не в русский. В полку нет воспитательниц в чистых халатах, готовых каждому бедолаге вытереть нос, и учительниц, способных вдалбливать в беспризорные головы школьные премудрости и отучивать великовозрастных гаврошей от курения. Танковый полк это танковый полк. Боевая часть. Как быть? Оставить паренька при клубе?
Майор поколебался, поколебался и решил: Петра Андреевича Фоменко оставить пока в полку. Обмундировать, подобрать десантные ботиночки с высокой шнуровкой, выдать пятнистую куртку с трехцветной нарукавной нашивкой, пятнистые брюки, тельник, определить на котловое довольствие, а там видно будет - может, удастся устроить в какую-нибудь специализированную школу. Надо, чтобы у паренька для начала появилась крыша над головой - пусть хоть и солдатская, но все-таки крыша, а вместе с нею должна появиться и цель в жизни. Эту цель нужно ему высветить. Что-что, а вот это майор постарается сделать.
Петя Фоменко остался при клубе «солдатом для особых поручений», ему там выделили свой угол, а, чтобы окончательно почувствовал себя бойцом, армейцем, еще и место в казарме.
Звать его стали Сынком: Сынок да Сынок. Лишь один майор Мельник величал Петром Андреевичем. Сынку надо было учиться, но он не учился выполнял разные работы в клубе, был на подхвате, делал все, что ни прикажут‚ но не учился. Учиться ему было негде.
Мельник не знал, что делать. Он чувствовал свою ответственность за паренька и одновременно вину, хотя и понимал, что вне части Сынок тем более не станет учиться, он просто начнет бродяжничать, попрошайничать, воровать... И все-таки здорово переживал за него. Ну хоть сам садись с ним за учебники! В конце концов Мельник определил Сынка в музкоманду воспитанником, там времени свободного больше, чем в других подразделениях, попытался договориться с несколькими школами, чтобы те взяли Сынка к себе на учебу… Не получилось.
В музкоманде Сынку не понравилось - он очень скоро понял, что не его это дело —ноты, медные трубы и барабанная дробь над ухом, его дело совсем другое по части чего-нибудь смастерить, сколотить, выстругать, но когда майор Мельник предложил ему учебу в ПТУ -профессионально-техническом училище, Сынок на ПТУ не согласился. Ему не хотелось расставаться с танковым полком и с друзьями-солдатами.
А Мельник места себе не находил - Сынку обязательно надо было учиться, иначе он упустит свое и никогда не наверстает, и плевать, что Сынок не хочет учиться, плевать, что половина душанбинских школ не работает. Этот факт не освобождает майора Мельника от ответственности.
В общем, узел завязывался, как чувствовал Мельник, маленький, но тугой.
Развязался он, как ни странно, очень скоро и очень просто: про Сынка узнал телевизионный корреспондент и снял про него сюжет, преподнес как образцового сына полка; материал этот прошел в Москве по одной из информационных программ, а информационные программы ныне, как известно, смотрят все, от пионеров до пенсионеров, от домашних хозяек до академиков, и Петра Фоменко с экрана телевизора увидел отец. Он, естественно, думал, что навсегда потерял сына, а тут увидел его живым, в нарядной десантной форме, в тельняшечке, улыбающимся и чуть не заплакал от радости. К тому времени он уже успел обосноваться в городе Тамбове. Бросив все, отец помчался в Душанбе, в танковый полк, к сыну. Те, кто видел их встречу, говорят, что плакали оба. Вскоре отец и сын Фоменко уехали в Тамбов.