Дама внушительных размеров занимает три сиденья, разложив кожаную сумку, две куртки, пакет. Кожаная сумка открыта настежь, издалека напоминает большую зевающую пасть, розовую, воспалённую полость. Из этой сумки дама периодически достаёт по чебуреку (масленому, хрустящему, рифлёному) и ест. Ест с удовольствием, с аппетитом, искрясь крошками вокруг, облизывая пальцы с малиновым лаком. Запах кипячённого в масле теста и мяса разлетается по вагону, разогревает кондированный воздух. Испарина выступает на лицах пассажиров. Поезд тащится всё медленнее и медленнее между станциями. Кажется, что уже давно застрял в передвижной забегаловке, а не в вагоне. Остаётся только включить неон повсюду.
Дама доедает (скорее всего) последний чебурек, долго шуршит целлофановым пакетом, пытаясь втолкнуть его куда-нибудь в кармашки. Вталкивает его, в итоге, «в рот» сумки, что похоже на насилие. Затем она звонит кому-то по телефону-раскладушке, ждёт настойчиво ответа, ковыряясь мизинцем между клыком и переднем зубом да рассматривая ноги в ботинках. Ботинки не зашнурованы, с приплюснутыми блинами-подошвами.
- Да? Ты там? Что? Так приехать, помыться и гнать в налоговую? Или сразу? Что? Ты мне говоришь, что там, но оказывается, что не там! И? — женщина произносит это прогорклым голосом, пропитанным хрипом, — Ясно. А поесть ты мне приготовил? В смысле?
На том конце, видимо, бросают трубку. Женщина смотрит на телефон секунд пять, захлопывает его с силой, раздувая ноздри. Потом роется в сумке, вытаскивает большую линейку Toblerone. Такие покупают в Duty Free домой, с мучениями вносят на борт самолёта, как самурайский меч, обнимаются в полёте, так как невозможно «разместить на багажной полке». Она же (аки Дэвид Копперфильд) легко и непринуждённо вытягивает из женской сумки: быстро раздербанивает упаковку пальцами-зубами, откусывает треть разом, смакует. Ей явно становится легче, она расслабляется, сильнее вытягивает ноги так, что если кому-то нужно будет пройти в выходу, придётся прыгать с шестом через хребет коленей.
На станции бурный поток людей врывается внутрь, «срывая двери с петель». Даме приходится собрать вещи и держать их большим комком на ручках, как ребёнка, что запеленали на скорую руку. Но лицо блаженное, можно было бы сказать пустое: разглаженное от морщин, свободное от выражений. А в это время ты читаешь у Бодрийяра эссе про ожирение…