Умукусум встала и закрыла окно на веранду, чтобы не слышать больше никаких разговоров.
Как она устала! У нее уже нет сил удерживать сына от мести. Как трудно ей было изо дня в день твердить сыну: «Не надо мстить». Ведь Герей — ее единственный сын. И кто может поручиться, что он сам не пострадает.
Да, она хотела во что бы то ни стало женить сына. И это, конечно, не укрылось от любопытных глаз. Всему аулу известно, что она ходила во многие дома, открывая двери ногами, да даже в такие, где девушки недостойны ее сына. И отовсюду она возвращалась, опустив голову.
А сегодня... Сегодня случилось самое обидное. Если бы не это проклятие, разве когда-нибудь она стала бы сватать своему единственному сыну хромоножку, старшую сестру в доме, где восемь дочерей?! Но даже здесь ей отказали.
Так что же, пусть идет, совершает месть. Не он первый, не он последний. Если Герей останется жив, то будет ему почет и уважение от всех и любая девушка пойдет за него.
Нет у нее сил противиться этому древнему обычаю, который, как корни орехового дерева в глубь земли, вошел в кровь и плоть горцев. Никто не знает, когда и почему зародился он.
Кровная месть! Это самый страшный из всех горских обычаев. Сколько горя принес он людям. Но, страшась гнева жампата, ни один человек не нашел в себе мужества хоть на муравьиный шаг отступить от него.
Мальчику с детских лет внушали: «Вот вырастешь, наберешься сил и отомстишь».
Умукусум, мать Герея, тоже хотела, чтобы сын ее рос сильным и крепким, но она не хотела, чтобы он брал в руки оружие. Пусть он, как и отец, строит дома, обтесывает камни.
Теперь ее сына называют трусом. Но разве это геройство — выследить человека, как зверя в лесу, и неожиданно напасть на него? Другое дело — защита родины. Тут она, Умукусум, первая подвела бы коня, набросила на плечи андийскую бурку, с внутренней стороны которой ее собственными руками вышиты слова: «Бурка тебе, как крылья. А крылья даны орлу для полета».
Умукусум поднялась с войлока и зажгла лампу. И сразу же в один голос закричали обе соседки:
— Подумай, мы о ней беспокоимся, а она, оказывается, дома.
— Баркала, сестры мои. Я после намаза так и заснула на войлоке. И такой сладкий был сон... никак не могла проснуться. — С этими словами она вышла на крыльцо и, сняв с гвоздя крынку, спустилась во двор.
— Вуя, вуя, у меня же на огне хинкал варится, — всплеснула руками одна соседка и тотчас покинула крышу.
— Я тоже совсем забыла. Ведь курагу поставила кашу варить, — как ветром сдуло и вторую.
«Вот уж и разговаривать со мной не хотят, — с горечью подумала Умукусум, — считают, что я вырастила труса». И снова тяжелые мысли охватили ее.
Муж ее, мастер-каменщик, был, что говорится, нарасхват. Его приглашали работать и в другие аулы. И вот в тот несчастливый день он отправился в соседний аул строить большой каменный дом для одного богача.
Драка произошла из-за фундамента дома. Богач и его молодой сосед обнажили кинжалы. Герей, так звали мужа Умукусум, боясь, что хозяин, которому он подрядился строить дом, поранит того, молодого, прыгнул между ними, чтобы разнять их.
Но случилось так, что молодой, метя в богача, попал ни в чем не виновного каменщика.
В те дни Умукусум и не знала, что ждет ребенка. Он родился на восьмой месяц после этого случая. И имя отца возобновилось на земле.
Весь аул — от мала до велика — пришел выразить ей свою радость по поводу того, что родился сын. Ведь у Герея не было в роду мужчин, чтобы отомстить за него, и потому каждый аульчанин, склонившись над колыбелью маленького Герея, говорил: «Ты постоишь за отца».
Сердце молодой матери сжималось от этих слов, и с первых же дней в нее вселилась тревога за будущее сына: ведь тот, у кого есть кровник, не волен распоряжаться своей жизнью.
С тех пор Умукусум все время думала, как предотвратить беду, когда подрастет сын.
Прежде всего она решила не говорить сыну о том, что у него есть кровник. Но разве людям заткнешь рты. Они только и ждут того часа, когда малыш вырастет чуть побольше вершка. Что это за сын, — говорят они, — если, узнав правду, он не кинется к кровнику, не придет к отцу, не крикнет: «Я выполнил свой долг. Теперь спи спокойно. Я достоин носить папаху».
«Ну хорошо, — рассуждала Умукусум, — пусть Герей сделает свое дело, раз уж нельзя иначе. Но ведь на этом не кончится. У того тоже есть сын, и он снова будет охотиться за Гереем, а сын Герея за ним... И так бесконечно. Вот и получается, что матери в том роду будут рожать сыновей только для мести. Нет, нет, — твердила она, — я не позволю, не допущу этого».
И она пела сыну другие колыбельные, о радости жизни пела сыну Умукусум.
Рос Герей — росла и тревога матери. И каждый раз, когда он, вспотевший и взлохмаченный, прибегал с улицы домой, она со страхом всматривалась в это возбужденное лицо: не узнал ли?
И вот однажды, когда Умукусум возвращалась с поля, она увидела, что ее Герей, которому только что исполнилось десять лет, набрасывается на чучело, которое он сам смастерил, надев на палку отцовские шубу и папаху.
— Герей, сейчас же перестань! — крикнула Умукусум.
— Баба! Почему ты не говорила мне, что у меня есть кровник. Я что, не мужчина?
И он подошел к ней. Мокрая ребяческая прядка волос прилипла ко лбу.
— Считай, сынок, что у тебя его нет, — как можно спокойнее сказала Умукусум.
— Есть. И я сделаю свое дело! — заговорил Герей. Яростная решимость вспыхнула в его глазах.
Умукусум обняла сына. Она посадила его на крыльцо и сама села рядом.
— Посмотри, сынок, как красиво вокруг: какое красное солнце, какие синие горы, какие зеленые деревья...
Внимательные родные глаза вскинулись на нее.
— А теперь закрой глаза, сильно-сильно. Видишь ты что-нибудь?
— Нет, баба!
— Плохо тебе?
— Да, баба!
— Вот поэтому нельзя отнимать у человека жизнь.
— Но ведь он первый...
— Он сделал это нечаянно. И потом, кто-то ведь должен быть добрым.
С этого дня Умукусум часто говорила с сыном о красоте жизни, о сильном и добром человеке, который умеет прощать, о том, что жизнь надо дарить, а не отнимать... И в юную душу Герея западали эти слова, пуская там корни, давая свежие побеги.
Герей перенял мастерство отца. Он тоже строил дома, и в его руках камень пел. Его отец строил все дома одинаковыми, как в старину. Большие комнаты, высокие, темные, с одним маленьким отверстием под самым потолком.
Невесело было жить в таком доме, особенно зимой. Тогда в горах не знали, что такое печка, тепло очага не могло согреть большую комнату, и в другом углу замерзала вода. Герей-младший первым стал делать большие окна в саклях, а комнаты, наоборот, маленькие. «Так будет теплее и света больше», — говорил он и сам чертил на бумаге будущие дома.
Его рука с юных лет привыкла к мастерку, к молотку, и он не спешил мстить.
Герей никогда не видел кровника. Когда он услышал о нем впервые, сразу представил себе большого толстого человека с жирным лицом и с черными длинными усами. Так этот образ и остался в нем. И когда досужие языки напоминали Герею о его долге, он тут же возникал перед ним, этот толстый усач.