Год - 1907й
Осень. Стало подмораживать, грязь сделалась крутой, шершавой и босиком бегать по улице стало нельзя. Обуви на пятерых было две пары. Одну пару носил старший брат помогавший отцу в кузнице, вторую пару мы со старшей сестрой носили по очереди.
В один памятный день этой осени, ворвалась в село сотня казаков. Все население на время как бы замерло, но когда забегали по домам сотские и десятские, вызывая мужиков на сходку, на улице поднялся необыкновенный крик женщин. Не поймёшь или они плачут, или кричат с какого-то перепуга, как это бывает у женщин.
Мать у нас не трусливая и со спокойной на редкость натурой, но и она запричитала, когда пришёл отец из кузницы, а вслед за ним десятский, с которым он поспешно вышел из избы. Мать села за стол и склонив голову будто омертвела. Ни вздоха, ни движений. Старший брат, который был с отцом в кузнице, домой не явился. Мы четверка младших, сидевших на печи, тоже затихли, и когда я спросил: "Мама, куда папаня пошел?" Мать каким-то незнакомым выкриком сказала: "Замолчите! Ну вас! Сейчас придут казаки и всех будут пороть". Кто такие казаки? и почему они должны всех пороть? Не смотря на изменившееся состояние матери, её словам я не поверил, думая, что мать просто пугает как это часто бывает в моменты нашей шалости. Но когда я спрыгнул с печки, мать имея сильные руки, сердито схватив меня как котёнка хотела швырнуть обратно, но я упросил, якобы имею потребность подойти к грязному ведру, которым мы пользовались в холодное время, чтоб не выбегать на улицу.
Мать снова села за стол подперши голову руками и видно было, что матери было не до меня. Воспользовавшись этим, я тихонько подошёл к окну и так вперился глазами, увидев необыкновенное движение на улице, что оторваться уже не мог. Но когда двое конных подгоняя дядю Миная ударами плетей показались против окна, я так быстро вскочил на печь, что опрокинул младшую сестренку, которая разревелась. Старшая сестра успокоив её спросила меня, почему я так бросился от окна? Я рассказал ей, что увидел, сестра спросила меня: "Мишка, за что же они его?", я ей ничего не ответил, укрывшись старой дерюгой. Мы замолчали, лишь братишка тихонько шептал: "касаки - касаки".
Но вот пришел отец. Я на половину высунувшись из под дерюги - увидел его с кровяными пятнами на бледном лице. На руках как мне показалось тоже были кровяные пятна. Ссутулившись без слов он склонившись оперся грудью на спинку деревянной кровати. Мать стала раздевать его и когда сняла с него окровавленное нижнее белье, я замер при виде его тела, замер не от страха, нет. Я первый раз в жизни ощутил такую сердечную боль, которая в этом возрасте не должна быть. Да, отца пороли, такое тело может быть только от большой порки и не ремнем. Но поверить в то, что отца кто-то мог пороть как мальчишку - я никак не мог, это было выше моей веры и детских понятий. Я до сих пор знал, что только отец мог кому-либо уши надрать и выпороть если это считал за необходимость, но пороть отца, такого гордого, сильного. Кто они эти казаки и что им отец плохого сделал?
Я кусал свои губы, сжимал кулаки, часто моргал глазами, но заплакать не мог. Можно ли это забыть? Нет, это никогда не забудется.
Пришёл старший брат, посиневший от холода, с трудом разделся окоченевшими руками, залез к нам под дерюгу. Я стал спрашивать: " Где ты был?" Он сказал, что "прятался в роще, думал, что и меня будут пороть казаки, ведь я тоже ходил к Кутасу, когда громили его имение". Имение помещика Кутаса находилось в пяти верстах от нашего села Бахарево и брат будучи в возрасте тринадцати лет, был в курсе не только событий, но и в некоторой степени участником этих событий, а по этому он полушепотом стал рассказывать нам с сестрой, что происходит сегодня.
Продолжение https://dzen.ru/a/Xd6CbYKU4z1hzRRW?referrer_clid=1400&