Вредного всем вечера!
Просим прощения у вас, дорогие читатели, за столь долгое отсутствие, мы решили позволить себе небольшой отпуск, неделя пролетела незаметно, возобновляем рассказы про Виктора в прежнем режиме.
Раздался деповской гудок. Восемь часов утра. Кончилась наша смена.
Станки отпели свои нудные нестройные песни. Эта станочная какофония так сильно впивается в наши мозги, что и после смены мы долго не можем от нее избавиться. Ночью есть перерыв, с двенадцати до часу. Он называется обеденным. Но есть у нас нечего.
И мы, не теряя времени, с соседом по станку моим другом Витей Смольковым идем к теплой батарее, подстилаем свои замасленные телогрейки, закрываем уши шапками и, полуголодные, быстро засыпаем. Будит нас бригадир цеха, молодой мужчина с красивыми карими глазами и доброй обаятельной улыбкой. Он подходит и хлопает нас по щекам.
— Ребятишки, — говорит он негромко, стараясь не напугать нас спросонья, — вставайте на второй тайм. Всё для фронта, всё для победы, — добавляет он и уходит будить других токарей.
Мы встаем на подставку у станка, включаем рубильники. И опять грохот, визг до утра. Но слава богу, смена кончается. Домой. Мама сварит гороховую кашу, поем и спать. Убираю стружку, протираю станок.
Что-то кружится голова. Это от усталости и голода. Ерунда, поем и все пройдет. Сел на табуретку возле тумбочки. Ожидаю сменщика. В кармане рубашки хлебная карточка. Сегодня двадцать девятое мая. Хлеба за два дня вперед не дадут. Дождавшись сменщика, выхожу на улицу.
Намечается теплый солнечный день. Дышится легко. Лошадка везет навстречу повозку, на боку ее большие белые буквы «Хлеб». Повозка едет по территории депо к магазину, оставляя за собой головокружительный запах хлеба. «Издевательство, — думаю я, — могла бы и в другое время проехать». Взглядом провожаю ее.
А вдруг дадут! Чем черт не шутит! По морде не ударят, пожалеют голодного. И иду в магазин. Маленькая комната магазина без окон — раньше был какой-то склад. Под потолком тускло светит лампочка. В углу репродуктор, диктор что-то рассказывает про войну. У закрытого деревянным щитком окошечка стоят двое, мужчина и женщина в промасленных телогрейках, наверняка после смены.
Достаю карточку и деньги, зажимаю их в кулак и сажусь на корточки, привалившись к стенке.
За окошечком в другой комнате разгружают хлеб. Комната наполняется людьми. Заходят, занимают друг за другом очередь. Кто-то из мужиков закурил самокрутку. Комната наполняется махорочным дымом. Женщина в клетчатом платке открывает дверь и на пороге дышит прохладным утренним воздухом. Ей, наверное, так же плохо, как и мне. Открывают окошечко.
— Даю только за сегодняшний день, — предупреждает продавщица.
Комнату заполняет запах только что испеченного хлеба. Подышать хлебным запахом можно без карточки и денег. Я делаю один вдох, второй, третий...
Закружилась голова. Запрыгала лампочка, потемнело в глазах. В темноте стали летать буханки хлеба. В ослепительном белом фартуке появляется девочка с подносом, на нем красивый торт — «Наполеон». Такой торт на праздники до войны стряпала мама. И вдруг все исчезает.
Очнулся на улице. Надо мной небо со своей бесконечно прозрачной голубизной. Лежу в высокой прошлогодней траве, под головой какая-то старая деревяшка. По руке ползают маленькие муравьи. Самые смелые забрались за шиворот. Сердце успокоилось, голова светлая, дышится легко и свободно.
Руки лежат на груди, как у покойника. Под руками пайка хлеба! Легкий ветерок шевелит зажатую между пальцами хлебную карточку. Целая, ни один купончик не отрезан. Странно, такое только во сне бывает. Проверяю — карточка настоящая. Щупаю себя — живой. Гляжу на небо, где-то там, говорят, есть бог. Надо поблагодарить его, перекреститься, но нельзя, я комсомолец.
Встаю, направляюсь домой, в руках квадратик мягко пахучего хлеба. Прибавляю шаг, быстрее, быстрее, гороховая каша остывает - холодная она невкусная.
Ждите продолжения! Не забывайте оставлять комментарии и свою обратную связь, будем признательны.