Итальянский суд рассматривает дело российской гражданки, у которой местные органы опеки изъяли пятилетнего сына.
Россиянка Анна приехала в Италию работать и родила сына от местного. Местный сына не признал. Анна начала растить ребенка одна, живя в социальной квартире городка Бари. По версии женщины, — она собралась окончательно вернуться в Россию и взять малыша с собой, но на него уже нацелилась местная мафия усыновителей. В итоге его отобрали и хотят продать бездетным итальянцам. Версия городских властей Бари: мать не справилась с жизненными трудностями, так и не сумела найти постоянной работы, поэтому ребенка изъяли в его интересах. Родительские права судом были приостановлены.
Заседанием, состоявшимся во вторник, Анна довольна: ей разрешили видеть ребенка уже не раз в неделю, а два, а российский вице-консул, по ее словам, пообещал ей, что через некоторое время она может забрать сына и отвезти в Россию.
Разумеется, у всех свои обстоятельства. Вероятно, у женщины были веские основания сменить профессию учительницы и собственную квартиру в городе Энгельсе на комнату в общаге в итальянской провинции и рассчитывать на соцподдержку.
Но эти основания, скажем так, неочевидны. И поэтому вопрос "зачем годами цепляться за второсортное существование иммигрантки на юге Европы" можно, по крайней мере, задать.
Проблема в том, что его почему-то не задают. Ни СМИ, ни общественные деятели. Точно так же его не задавали и несколько дней назад, когда в Россию вернулся другой россиянин, с трудом вырвавший своих дочерей из ласковых лап шведской ювеналки. Тогда тоже никто не спрашивал, на что именно рассчитывал хабаровский медик несколько лет назад, выпрашивая у шведских властей статус беженца.
У меня есть версия, почему все так.
Наше общество давно и сильно поражено двумя родственными комплексами, которые взаимно усиливают друг друга. Один — сугубо наш, отечественный, а другой — общемировой.