О Владимире Махначе

Просветитель

Аркадий Малер о Владимире Махначе

5 мая в Москве, на 61 году жизни, от очень сильной и давней болезни скончался православный публицист и педагог, просветитель земли русской Владимир Леонидович Махнач.

Просветитель — самое точное слово, определяющее миссию его жизни. Историков-исследователей много, а вот учителей Истории, просветителей — очень мало. И Махнач был лучшим из них и очень нужным.

Он работал в очень разных сферах и занимался очень разными темами, но несколько смущался, когда его называли искусствоведом, политологом, историком или даже профессором. «Историк, — говорил он, — это тот, кто что-то исследовал, а я... учитель истории». И добавлял — «Правда, очень хороший. Может быть, лучший в Москве. Может быть, в России».

И то действительно было правдой. Быть просто историком, просто академическим исследователем и уметь рассказать Историю другим людям — это совершенно разные качества. В этом отношении историков-исследователей как раз много, а вот учителей Истории, просветителей — очень мало. И Махнач был лучшим из них. И очень нужным.

Если возможно одной формулой определить мировоззрение Владимира Махнача, он практически с самого начала своей активной жизни был последовательным, упрямым сторонником Белой идеи, сочетая в себе все основные ее аспекты — Вселенское православие, российский империализм, монархизм и русский национализм. Он не любил выискивать противоречия в этой идее, он не был философом, — он был эстетом и воспринимал идею Белой России во всей ее целостности, как завершенный образ идеального мира. Потому он, конечно же, ненавидел советскую систему и практически все, что могло от нее исходить. Потому та же советская система не могла позволить Махначу добиться хоть какого-то успеха на ее территории. Он чудом избежал реальных преследований: не будучи политиком, он не был и «диссидентом», а к эстетическим штудиям поздняя «совдепия» относилась уже не столь внимательно, как раньше. В 1979 году он закончил исторический факультет МГУ, специализируясь на истории архитектуры, и с этого времени История и Архитектура стали его главной любовью, которую он умело передавал всем своим слушателям.

Он успел поработать в Музее искусств народов Востока, в Музее архитектуры, Музее-усадьбе Абрамцево и музее Останкино. С тех пор и до конца советских времен основной его деятельностью были легальные и нелегальные экскурсии по самым разным городам России, на которые люди подписывались только потому, что то были экскурсии Владимира Махнача. Это реальное народное просвещение сочеталось у него с активной борьбой за сохранение памятников архитектуры, с участием в так называемом «эколого-культурном движении» (по выражению Д.С. Лихачева), одним из главных вдохновителей коего он стал, особенно прославившись введением принципа «презумпции невиновности исторической застройки»: «Для исторической застройки необходима безупречная аргументация, для сохранения любого элемента исторической застройки никакой аргументации не требуется».

Об этих походах и акциях с неизбежной «религиозной пропагандой», естественно, узнало КГБ, и в 1983 году ему пригрозили той самой статьей, за которую когда-то посадили Бродского, — за «тунеядство». Потому рафинированному искусствоведу, рассказывающему советским людям об их собственной истории и стране то, что никто бы им никогда не рассказал, пришлось на год устроиться такелажником на заводе железобетонных изделий. Но уже с 1984 года он получает возможность преподавать в Нефтехимическом институте им. Губкина, и именно на этой стезе его просветительство обретает систематический характер. Потом он будет преподавать в Московском архитектурном институте (МАРХИ), в МИФИ, в ВШЭ, в ЖЛТ, во многих школах и клубах, куда его очень часто приглашают, иногда даже только для того, чтобы увидеть и услышать его вживую. Из этого преподавания вырастут знаменитые (для тех, кто их читал и слушал) лекционные курсы — «История мировых культур», «История отечественной культуры», «История русской архитектуры», «Очерки истории корпораций», «Историко-культурное введение в политологию». Мотивы этих лекций узнаются во многих его статьях, наиболее полным собранием которых до сих пор является книга «Очерки православной традиции» (М., 2000).

Невозможно до конца осознать то сильнейшее впечатление, которое производили лекции Махнача на целые поколения отечественных интеллектуалов, если самому их не услышать и не увидеть. Именно в таких случаях понимаешь, что такое «живое предание», когда речь человека немыслима без его голоса и образа. Будучи именно оратором, а не академическим исследователем, Владимир Махнач был не человеком текста, а человеком речи, и то была именно та речь, от которой невозможно было отвлечься. Не только то, что говорил Махнач, но и то, как он говорил, сильнейшим образом выделяло его на фоне бесчисленных вузовских профессоров. Здесь невозможно удержаться от личных воспоминаний.

Впервые я услышал это имя в начале 1998 года, когда мне было 18 лет, и я мечтал о «национальной революции» в духе левого «евразийства», исповедуя соответствующие взгляды. Некоторые мои единомышленники тогда собирались в Институте журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ), располагавшегося тогда в здании «Литературной газеты» рядом со Сретенским бульваром. Там было много интересных лекций и среди них — лекции Махнача по истории мировых культур. Я только заглянул в аудиторию и уже не смог из нее выйти до конца всего «сеанса». У кафедры стоял человек, образ коего иные кинематографисты специально создают — то был настоящий Иван Грозный, куда более убедительный, чем загримированный Черкасов. Это именно тот случай, когда столь затасканная метафора «орлиный взгляд» удачна как никогда. Усилением образа служил голос — низкий, как у дьякона на богослужении, резкий, выразительный, произносящий каждое слово с особой интонацией, неприкрыто театральной. Возникало ощущение, что человек не читает лекцию, а произносит речь на военном параде, хотя ее содержанием была история Крито-микенской цивилизации. С этого момента я приобрел аудиозаписи всех лекций этого курса и ночами слушал их от начала до конца, записывая в отдельную тетрадку. Потрясающим и на редкость правильным качеством этих лекций было то, что о каждой культуре, о каждом историческом этапе и о каждом деятеле автор рассказывал как о самом важном и интересном, так что тот же древний Крит превращался в явление всемирно-исторического значения, живое и актуальное по сей день не меньше, чем совсем недавние события. Много позже я спросил его на Византийском Клубе об этом восторженном отношении к каждой теме, и он ответил мне, что так оно и есть, но все-таки про одну цивилизацию он не очень любит рассказывать — это про древнюю Финикию. Мы поняли друг друга.

В содержательном плане лекции Махнача в свое время существенно повлияли на эволюцию взглядов очень многих, патриотически ориентированных интеллектуалов, некоторые из которых сегодня составляют основной круг «младоконсерваторов». Достаточно назвать имена Егора Холмогорова, Кирилла Фролова, Виталия Аверьянова, и независимо от того, как сейчас каждый из его учеников относится к этому влиянию. В чем же заключалось это содержание? Если проанализировать «генетический код» его историософских воззрений, то можно сказать, что они сформировались под определяющим влиянием двух очень разных и явно противоречащих друг другу авторов — Льва Гумилева и отца Георгия Флоровского. Гумилева Махнач знал лично, много общался с ним и был одним из немногих его «московских учеников». Махнач перенял многие манеры и выражения Льва Николаевича и стал одним из самых удачных его популяризаторов. Притом из всей его теории Махнач взял вовсе не его «евразийство», к которому он всегда относился, мягко говоря, с иронией, а самое «космистское» его начало — учение о природных циклах истории («циклах пассионарности»), что было предметом наших всегдашних споров. Вообще, мы постоянно с ним о чем-либо спорили, и я не знаю как ему, но мне эти споры доставляли настоящее наслаждение — не только интеллектуальное, но и эстетическое. Если Гумилев придавал его историософии определенный метод, то оценочные суждения во многом опирались на «Пути русского богословия» отца Георгия Флоровского. Это была школа интеллектуальной честности, где все вещи назывались своими именами, и задачи христианской культуры ставились прямо и недвусмысленно. Именно на этом пути определяется главная, осевая идея всей публицистики Владимира Махнача — идея Белой России как третьего пути между бездумным западничеством и бессмысленным изоляционизмом. Именно потому именно он станет одним из главных апологетов «никонианского проекта», то есть деятельности патриарха Никона и его сторонников. Именно от Махнача я впервые услышал эту элементарную, логическую цепь рассуждений: если Московская Русь — Третий Рим, наследник Византии, то Московский патриархат должен быть самостоятельной политической силой и Никон был прав. Об этом он говорил постоянно. «В культурной коллизии XVII века исторически оправданы только «никониане». Они сохранили русскую национальную культуру как часть восточнохристианской, в то время как «западники» ее разрушали, а старообрядцы вели к изоляции типа «Россия и Европа» («Перед нами три пути»). «Что предложили старообрядцы? Изоляционистскую ситуацию, в которой Россия противопоставляется Европе, вместо того чтобы Восточная Европа противополагалась Западной. <...> Таким образом, и та, и другая стороны стремились ввергнуть русских людей в состояние скрытого раскола со Вселенской церковью. И лишь никонианство (пора это обозначение культурной принадлежности произносить с достоинством) сохраняло Россию не только страной православного вероисповедания, но и православной империей, лидирующей страной православной культуры» («Культурология церковных расколов»).

Владимир Махнач просветил не одно поколение думающих и действующих русских людей. Его имя уже вошло в пантеон национальных мыслителей России ХХ века, его тексты изданы, у нас есть возможность прочесть их и даже прослушать его лекции. Теперь можно как угодно относиться к этим текстам, но невозможно не признать, что из отечественных мыслителей последних времен для столь разнообразного движения «новых белых» он был идеологом номер один. Будем ему благодарны.

Да упокоит Господь душу Владимира Леонидовича во Царствии Своем!

Вечная память

Илья Бражников о Владимире Махначе

8 мая 2009 года.

Ушел из жизни Владимир Махнач…

Имя звучное; имя, рядом с которым блекнут определения «историк», «публицист» и даже «профессор»; имя, которое он носил и произносил с гордостью, иногда даже говоря о себе в третьем лице: «Стоит ли удивляться, что есть Махнач? Да нет, Махнача просто хорошо учили», — рассказывает он в автобиографии.

Он относил себя к ученикам Льва Николаевича Гумилева. Он сознавал, что был общественно значимой фигурой, что широко известен в той среде, которую во многом сам же создал. И относился к этой известности с какой-то наивностью: и гордился по-детски, и по-детски не придавал тому преувеличенного значения.

Слава шла намного впереди него: имя Махнача услышал я впервые задолго до того, как прочитал его тексты, а тексты прочел задолго до личного знакомства с ним.

Собственно, наше личное знакомство было недолгим (четыре года) и пришлось на самый конец его творческой биографии. Зато наши отношения были очень теплыми и доверительными. Махнач уже угасал и сознавал это. Часто говорил о себе в прошедшем времени. Около года назад он позвонил мне, как очень близкому человеку, и с легкой дрожью в голосе сообщил, что скоро умрет и знает это наверняка. И добавил, заполняя неловкую паузу, естественно возникшую в разговоре, что я могу ничего на то не отвечать, ему просто нужно то мне сказать, чтобы я знал и имел это в виду.

Такое доверие стоило многого. И в этот последний для Махнача год я особенно дорожил нашим общением, стараясь навещать его как можно чаще в его памятной многим квартире на Тверской. Судя по всему, на моем диктофоне оказались последние записи живого Махнача.

Конечно, сытый голодного не разумеет, и смерть приходит, когда ее не ждешь: если бы я придал большее значение тем словам, то приходил бы к Махначу еще чаще. Ему явно хотелось о многом рассказать под запись.

Махнач не терпел лицемерия, если ему что-то не нравилось, всегда об этом говорил прямо в лицо или по телефону. Но если, наоборот, ему все нравилось, он также не стеснялся на похвалы. В частности, несколько раз он подчеркивал в разговорах со мной, что ему очень нравится, как его публикуют на Правой.ру. «Вы — мой любимый редактор!» — сказал он мне как-то. В ближайшее время Правая.ру обязательно опубликует последние выступления Владимира Махнача.

Редактором Махнача я стал в 2005 году, работая в составе авторского коллектива над текстом «Русской Доктрины». В окончательный текст «Доктрины» вошло немало заветных мыслей Махнача. Несколько сотен статей Махнача, написанных лично им или в соавторстве, были все же вторичны по отношению к Махначу-лектору. Он сам себя воспринимал прежде всего человеком выступающим, человеком устной культуры. Лекции Махнача в Московском архитектурном институте 80-х — 90-х годов были знаковым событием для своего времени.

«Выступление Махнача» — это особый жанр, это всегда маленькое представление, всегда гвоздь программы. Он понимал, что является в известной степени человеком-жанром и относился к этому иронически.

Не всегда (особенно в последнее время из-за проблем со здоровьем) его выступления получались такими, как он хотел. Он сознавал это, переживал. Но совсем без аплодисментов Махнач не оставался никогда. Таков был закон его жанра.

Его прощальное большое выступление вживую перед почти пятитысячной аудиторией состоялось в Екатеринбурге летом 2008 года, во время Царских дней. Он срывал овацию четырежды. В конце зал аплодировал ему стоя.

В последнее время, почти потеряв зрение, Махнач уже ничего не писал, но продолжал читать лекции, выступать по радио и надиктовывать статьи, которые он, характерно оговариваясь, называл «передачами».

У него никогда не было компьютера. «Я — человек с каменным топором!» — не без кокетства говорил он о себе как преподавателе, имея в виду техническое оснащение своих лекций. Его главным и самым сильным оружием был голос — он прекрасно и четко говорил по-русски, чуть стилизуясь под слог любимого им XIX столетия, мастерски и неподражаемо повышал и понижал интонацию. То говорил высоко, то буквально рычал на аудиторию. В сочетании с материалом, который Махнач всегда умело и с очень хорошей памятью подбирал для того или иного случая, это почти всегда давало стопроцентный эффект. Махнач-лектор был неизменно ярок, восхитителен и слегка чудаковат (не без юродства) на фоне остальных, как правило, выступающих не очень внятно или что-то читающих по бумажке. Он давал живые уроки риторики аудитории и среде с не слишком развитыми риторическими традициями. У него были темперамент и закваска южанина — чувствовались греческие и сербские корни. Внешне он имел поразительное сходство с царем Иоанном Грозным (в реконструкции Герасимова), видимо, за счет сербской доминанты.

Общую аудиторию Махнача трудно сосчитать. Сам он насчитывал около 10 000 человек, прослушавших «полный курс Махнача». Многие его студенты сами впоследствии становились доцентами и профессорами и продолжали навещать Махнача в его известной и притом крайне скромной, почти аскетической квартире на Тверской, где он проживал вместе с больным отчимом, за которым, сам будучи больным, ухаживал до последних дней. Многие считали его своим учителем (в русском понимании слова). И практически все дорожили общением с этим добрым, сердечным и знающим человеком.

О нем, конечно, будет еще сказано немало доброго. Не исключаю того, что даже сам патриарх соблагоизволит произнести несколько слов об этом незаурядном человеке, так много поработавшем на благо возрождения Церкви в России. По крайней мере, было бы правильно, если бы он это сделал.

За свою долгую сознательную жизнь в Церкви — около 40 лет — Владимир Махнач нес все возможные для мирянина послушания. В конце 80-х он подумывал и о монашеском пути, и даже имел на то благословение духовника. Он вспоминал об этом, кажется, с оттенком некоторого сожаления. Но все же судьба его сложилась несколько иначе.

И, конечно, настоящей неутихающей болью для Махнача стало то, что он не оказался в числе участников Поместного собора 2009 года. Думаю, то сильно ускорило его преждевременную кончину. Будучи избран кандидатом на собор от Союза православных граждан, Махнач по-детски верил, что его известность сыграет свою роль, и его пригласят. «Более известного православного мирянина в Москве просто не существует», — говорил он без тени гордыни, просто констатируя очевидный факт.

Но нет, не пригласили. Не таковы были порядок и скорость организации Собора, о Махначе думать было некогда. А он надеялся до последнего. Надеялся выступить на Соборе, о значении и необходимости которого говорил 18 лет. Сказал еще раз и после Собора с нескрываемой горечью. То был «его» собор. Он должен был быть на нем. Ведь именно Махнач, и никто иной, первым в новейшей истории написал об истинном значении соборности в православии, и о порядке этой соборности.

Приободрившись на краткое предсоборное время, Владимир Махнач, конечно, не впал в уныние после собора. Но состояние здоровья его заметно ухудшилось. Вечером 5 мая, в канун празднования Георгия Победоносца, одного из любимых святых Владимира Леонидовича Махнача, считавшего себя воином Церкви, он отошел ко Господу.

Вечная память ему и Царствие Небесное!

Соратник

Валентин Лебедев о Владимире Махначе

Москва. 5 мая 2010.

Памяти православного гражданина Владимира Леонидовича Махнача († 5 мая 2009 года).

«...Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, которым взываем: «Авва, отче!» Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божии».

(Рим. 8, 15-17)

У Бога все живы! Однако здесь на земле от большинства живших не остается и легкого следа. В народной памяти запечатлеваются имена лишь немногих героев и подвижников. Выдающийся историк и публицист, оратор, церковный и общественный деятель, наш соратник Владимир Леонидович Махнач был и остается героем русского освобождения и возрождения.

Помню холодное осеннее утро 1995 года. Колонный зал. Идет заседание одного модного тогда патриотического движения. В зале скучновато и пусто, в фойе многолюдно. Известный протоиерей, отец Владислав Свешников, подводит ко мне высокого, темноволосого человека южнорусской внешности: «Прошу любить и слушать. Это историк Махнач». И действительно, слушать его было чрезвычайно интересно. «Нам не нужна такая «держава», — громко отчеканил Владимир Леонидович, показывая рукой в сторону президиума. — Сегодня нам необходимо формировать, согласно Ильину, «ведущий слой». И этот слой не может быть ничем иным как союзом православных граждан. Исчезновение этого слоя русских явилось одной из причин катастрофы 1917 года и последующих трагических событий в нашей истории до сегодняшнего дня».

Тогда же мы и решили создать принципиально новую для того времени общественную организацию — «Союз православных граждан», которая на деле смогла бы осуществить теорию молекулярного воцерковления мира, то есть по мере сил привносить во все сферы жизни, и в первую очередь в политику, те высокие духовные начала, что из века в век хранит Православная Церковь.

Один из основателей и идеологов Союза, Владимир Махнач до конца своих дней был настоящим воином Христовым. И совершенно неслучайно, как отмечают многие, Господь призвал его к себе в канун памяти святого Георгия Победоносца. Добрый, интеллигентный и легкоранимый он обладал мужеством настоящего политического борца, не смущаясь, шел в бой за правду!

Как-то во время многолюдного митинга в защиту коренных интересов русских в ближнем зарубежье, организованного нашим Союзом в самом центре Москвы, невзирая на выкрики провокаторов и плотно сжимающееся кольцо ОМОНа, на трибуну спокойно, с чувством собственного достоинства поднялся Махнач. «Мы живем в нерусском и неправославном государстве, но в русской и православной стране! — резко, в своей обычной манере воскликнул он. — Враги русского народа пытаются погубить наше Отечество, и почти погубили его. Но сколько бы ни трещали морозы, весна возрождения все равно наступит! Скоро, очень скоро из светлых вод народной памяти восстанет чудный град Китеж, и колокол на Иване Великом возвестит, что Россия вновь стала могучей православной Державой!»

Владимир Махнач был удивительно талантливым, от Бога оратором. В своих речах он размышлял, обличал, иногда гневался, порой юродствовал, но всегда любил... Он учил, проповедовал, когда был благовестником в храме, много писал. Что он хотел сказать? Он хотел сказать, что наш народ выполнил задание, данное ему Вселенской Церковью, и построил величайшее в мире государство — Третий Рим, что мы должны быть достойны памяти наших славных предков, что русские имеют право и должны жить в своей стране, у себя дома согласно тысячелетней традиции. И еще, что политика дело вовсе не грязное, если в ней участвуют добрые христиане, что идти надо «царским путем», не только в церковной, но и в общественно-политической жизни. Его слова не расходились с делом: в помыслах его не было ни капли либерализма, притом он никогда не соблазнялся «нацкоммунистическим» мифом, не страдал ностальгией по исчезнувшему государству Советский Союз, часто замечая, что он был лишь пародией на Российскую Империю.

«Коммунист не может быть христианином, — пишет Махнач. — Бывший, покаявшийся, конечно, может. Нераскаянный коммунист в церковь даже входить не смеет! И не потому, что коммунисты убили тысячи и тысячи добрых христиан (Господь молился о Своих мучителях), а потому, что коммунисты разрушили великую христианскую Державу, опору Церкви, потому, что соблазнили миллионы «малых сил», потому что предали и Церковь, и нацию. Нынешних разрушителей Отечества тоже вырастили коммунисты».

Будучи убежденным державником, Владимир Махнач, не стесняясь, объявлял себя поборником демократии, поясняя, что настоящая демократия — это власть граждан, в нашей стране власть преимущественно православных граждан, но отнюдь не олигархическо-охлократический режим ельцинской поры.

«Последнее время мы нередко сталкиваемся с пропагандой идеи восстановления монархии. Что ж, у нас необычайно древняя монархическая традиция. Однако следует помнить, что западные образцы монархий нового времени, то есть монархии абсолютные и монархии конституционные не свойственны русской истории. Нам свойственна монархия сословно-представительная, которая, кстати, прекрасно уживается с мощной демократической традицией и с традицией аристократической», — утверждал историк.

Дела мира сего чаще всего творятся с великим шумом, дела судьбоносные совершаются в келейной тиши. За ним шли тысячи учеников и последователей, но труды Владимира Леонидовича, увы, не были оценены по достоинству. Между тем, такие люди, как он, были и остаются основоположниками и выразителями нашего национального самосознания

Летом 2008 года, в Екатеринбурге, в Царские дни внешне уже совсем слабый он выступал перед многотысячной аудиторией. Его речь несколько раз прерывали аплодисменты. В конце зал аплодировал ему стоя.

«Есть только одно истинное счастье на земле — пение человеческого сердца, — писал Иван Ильин. — Если оно поет, то у человека есть почти все; почти, потому что ему остается еще позаботиться о том, чтобы сердце его не разочаровалось в любимом предмете и не замолкло». Таким любящим Бога, Отечество и свой народ предстает перед нами наш приснопамятный друг и соратник.

Зададимся же вопросом: состоялось бы русское возрождение, если бы не было Владимира Махнача? — Безусловно да. Но если бы не было таких людей, как Махнач, оно было бы невозможно.

Андрей Савельев о Владимире Махначе

22 мая 2009 года.

Мои воспоминания о Владимире Леонидовиче Махначе, столь внезапно ушедшем из жизни, будут отрывочны и бессистемны. Для меня его уход из жизни был, действительно, внезапным.

Конечно, я видел, что Владимир Леонидович не здоров. Но я видел и другое — его сохранившую спортивность фигуру, его привычку стойко сносить недуги, его заряженность на интеллектуальную работу. Он выглядел больным, но вовсе не уставшим от жизни. И когда он говорил, что жить ему осталось недолго, я сердился на него и требовал «сменить пластинку». Столько еще предстоит сделать! А тут какие-то пораженческие разговоры…

Я так и не вспомнил момент, когда я познакомился с Махначом. Но прекрасно помню заочное знакомство. В начале 90-х годов мне на глаза попались две публикации, в которых почти слово в слово были использованы одни и те же фактические данные о национальности православных святых. Одна публикация — не известного мне тогда Махнача, другая — митрополита Кирилла, ставшего теперь патриархом. Я тогда подумал: кто же у кого заимствовал? Слишком уж это было похоже на плагиат. Когда я познакомился с Махначом, сомнения развеялись.

Махнач как-то не укладывается ни в какие системы координат. Его трудно с чем-то или с кем-то сравнивать. Он сам представляет собой некую систему координат.

Так получается, что мы с Владимиром Леонидовичем почти всегда одинаково расценивали общих знакомых и, не советуясь, порой, синхронно и резко меняли свою точку зрения. Может быть, я давал оценки более жестко, но знак был всегда один и тот же. И наоборот, я всегда видел, что люди, которые не уважают Махнача, мне глубоко чужды. Не потому что не уважают, а потому что их взгляды на жизнь и моральные достоинства не проходят каких-то моих собственных критериев.

Махнач уникален. Он уникален как историк. Таких историков больше нет. Он отличается от историков, для которых предмет исследования — сама история, ее тайны или ее логика. Он не был историографом, не писал хроник. Скорее его направление — политическая историософия. Он пользовался достоверным и проверенным знанием и с уникальным умением сопоставлял достоверные факты. Его знания были пространны и всегда под рукой. Поэтому мысль его всегда была аргументирована.

Махнач уникален как оратор. Подобных на моем пути не встречалось. Его импровизации всегда были основаны на глубоко продуманном материале, а риторические постановки превращались в завораживающий спектакль. При всем разнообразии этих постановок, Махнач проводил всюду один и тот же комплекс идей русского консерватизма, верного традиции и чуткого к новым веяниям.

Не хочется пафоса, но трудно не говорить в его случае о гениальности. Кажется, что гений близок к помешательству или уже помешан. На самом деле личность гения «искра Божья» может разорвать мощью своего потенциала. Безумцы же проходят совершенно иной путь: их личность распадается без всякого внутреннего содержания. Скорее, она им просто оказывается не нужной — настолько пусто в ней. Махнач же был только слегка чудаковат, но совершенно рационален во всем, что касалось его профессии. Его чудачества — от трагедии непризнанного гения.

В чем, собственно, выражалась чудаковатость Владимира Махнача? Скорее всего, в совершеннейшей «непрактичности». Он не думал о карьере или заработной плате. Всегда находился в крайнем материальном затруднении. Как-то между делом я посетовал на свои проблемы. Он от сочувствия даже ахнул. Ничуть не вспомнив при этом о своих собственных проблемах.

Махнач — человек глубокой веры, православный просветитель. Он один сделал для утверждения русских людей в вере больше, чем иной митрополит. Он говорил: «Я на службе. Может быть, после моей смерти кто-то назовет это служением. А пока я на службе». Он откликался на любое приглашение к публичному выступлению, никогда не был чванлив или капризен в том, что считал своим долгом. Увы, единственным надежным партнером в его просветительской деятельности было только радио «Радонеж». Власти государственные и церковные предпочитали держать Махнача в стороне от массовой аудитории.

Когда в 2000 году Александр Панарин пригласил меня в Ученый совет философского факультета МГУ, я с радостью принял это предложение. Не столько потому, что мечтал о том, что это позволит резко расширить контакты в ученом мире, сколько оттого, что у меня была тайная мысль — провести через диссертационный совет тех мыслителей, перед которыми мои собственные достижения и докторская степень казались ничтожными. К таковым я относил Владимира Махнача и Вадима Цимбурского. Хотелось бы вывести того и другого на защиту докторских диссертаций по совокупности трудов и дальше продвинуть на самые престижные кафедры, подкрепляя гениальность признанием и статусом. Увы, их обоих нет в живых. Нет в живых и Александра Панарина. Наши жизненные циклы совпали лишь на короткое время, и я не успел обсудить с ним моей задумки. Панарин тяжело заболел и посвятил последние годы жизни завершению нескольких книг, а его ученый совет я покинул, не в силах смотреть на фиктивные защиты и не в силах им противостоять.

Творческое сотрудничество с Владимиром Леонидовичем началось у меня с приглашения его к публикации в журнале КРО «Континент Россия», который мы выпускали вместе с Сергеем Петровичем Пыхтиным. Здесь были опубликованы «Православная этика в политике», «Главные вопросы конституционного строительства» (тезисы о правопреемстве, территории, населении, статусе государства, политической системе), а также ряд небольших работ. Под псевдонимом «Леонид Владимиров» впервые в данном издании опубликовал цикл блестящих статей «Идеологические технологии». В дальнейшем (после 1998 года) тот же круг авторов издавал журнал «Золотой лев» (сначала в бумажном виде, потом в интернет-версии). Здесь появились статьи «Нация и национализм», «Монархия», «Все вспомнить и ничего не забыть» (об исторических именах и русском городе), «Социальные традиции в русской культуре». После 2003 года уже в интернет-издании опубликован целый ряд новых работ Махнача.

Особенно плотно мы начали сотрудничать с Владимиром Махначом при подготовке сборника статей «Неизбежность Империи», который вышел в свет в 1996 году. Тогда само слово «империя» было почти крамольным. Мы пытались обратить внимание читающей публики на исторический опыт Империи. Ничтожный тираж вряд ли тому способствовал. Но какой-то незримый процесс все же произошел. Через десятилетие имперская риторика перестала отпугивать и даже отчасти (пусть и в выхолощенном варианте) перешла к власти. В значительной мере тому частичному восстановлению уважения к русской исторической традиции, которое теперь наблюдается, мы обязаны Владимиру Махначу. А тогда в сборнике был опубликован наиболее полный вариант одной из ключевых работ историка — «Империи в мировой истории». Одно из выступлений Владимира Леонидовича на «круглом столе» в Российском общественно-политическом центре, где я работал, мне довелось расшифровать, и я предложил дополнить ранее написанную статью новым разделом. И то было осуществлено.

Через год, продолжая имперскую тему, мы выпустили сборник статей «Русский строй», где появилась версия другой программной статьи Махнача — «Демос и его кратия». Тем самым были заложены наши близкие отношения, и мои взгляды сформировались под воздействием Владимира Леонидовича. Позднее, когда в одной из своих книг я назвал его среди моих учителей, Махнач с благосклонностью встретил эту вольность. Не будучи историком или культурологом, я не мог претендовать на продолжение его усилий в науке. Но я считал и считаю его учителем в другом смысле: учителем жизни, учителем, который дает понимание, необходимое не только историкам. Собственно, творчество Махнача было направлено именно на это. Можно сказать, что в себе самом я ощутил успех и благотворность его миссии. И поэтому называю его своим учителем.

В 1999 году я увлекся антропологией и концепцией «расы», и мы с Владимиром Авдеевым выпустили сборник статей «Расовый смысл русской идеи». Владимир Леонидович, также не чуждый расологической проблематике, дал в этот сборник свою прежнюю, несколько переработанную статью «Русский Север: кровь и дух». Во втором выпуске одноименного сборника (2002 год) появилась совместная с Сергеем Марочкиным статья «Русский город и русский дом».

А потом было множество встреч, бесед очных и телефонных. Иногда щемящих сердце и тягостных, когда Владимир Леонидович брался за телефонную трубку, чтобы хоть кому-то высказать свою душевную боль. Увы, при всей его общительности, он был очень одинок. Одинок именно тем, что сократить дистанцию общения с ним было непросто: и от понимания размаха его личности, и от какого-то пугающего знака неизбежного неуспеха в «мире сем».

С Махначом можно было общаться только как с другом. Тот, кому хотелось какой-то карьерной подсадки, не мог ни на что рассчитывать. Потому прагматики предпочитали обходить его стороной, пользуясь Махначом, только когда надо было придать смысла и яркости какой-нибудь конференции, и обходя его во все остальное время.

Я с обидой и гневом отношусь к руководству Московского архитектурного института, которое пальцем не пошевелило в защиту Махнача, когда того изгнали с кафедры и отлучили от любимого дела — преподавания истории архитектуры. Помнится, мы тогда пытались организовать общественный протест. И все это никак не клеилось. С отчаяния я даже написал ректору вызывающее и почти оскорбительное письмо. Но это ничего не изменило.

Мне же кажется, что МАРХИ без Махнача — это вообще непонятно что. Или что-то, что меня лично вообще не может интересовать, — пустое место. Какому-нибудь русофобу в профессорском звании и прочих ученых регалиях там преподавать дозволено (не буду называть фамилию), крупнейшему русскому историку — нет. Да провались после этого этот МАРХИ пропадом!

Жаль, очень жаль, что Владимир Леонидович не составил своего основополагающего труда «История русской архитектуры», который многократно изложен в его лекциях. Я со своей помощью опоздал. К тому времени, когда я предложил издателя, готового вложиться в создание многостраничного и богато иллюстрированного тома, Махнач не имел физических сил на этот проект. Его сильно подорвал тяжелый перелом ноги, длительная неподвижность, а потом перемещение при поддержке костыля. Резко ухудшилось зрение. Много времени уходило на лечение и на миссию, которую Махнач не мог оставить — лекции и выступления на радио «Радонеж». Проект не состоялся. Взяв у Владимира Леонидовича его лекционные слайды (несколько десятков штук на пробу) для оцифровки, я с горечью понял, что время ушло: качество снимков, великолепное по прошлым временам, никуда не годилось при современном уровне печати.

Оглядываясь на прошедшие времена, я вижу, что мне не удалось сократить дистанцию с Владимиром Леонидовичем по причине различия в возрасте — на полпоколения. Я не годился ему в сыновья, но также и не годился в приятели-сверстники. Именно потому я никогда не бывал у Владимира Леонидовича дома. Именно потому он никогда не бывал в моем кабинете в Государственной думе, хоть он и числился моим помощником и даже почти без иронии именовал меня «шефом». Он, как я думаю, испытывал почти мистический страх перед этим гнездовьем невежд и изменников. А я думал: «Какой пустяк эта корочка помощника депутата! Насколько же большего достоин Махнач!»

Мы множество раз встречались в дружеских компаниях, которые никого ни к чему не обязывали. И Владимир Леонидович отдыхал в них душой: шутил, рассказывал забавные истории и анекдоты, смеялся над своими и чужими шутками. И все-таки его масштаб был таков, что подобные встречи порой превращались в сольные выступления, где разговор замыкался на Махначе и шел по его сценарию. Это порой обижало: ну вот, не дал толком поговорить с остальными! А на самом деле, о чем мы могли поговорить?! Что было толку в том, о чем мы не поговорили?!

Я не хочу оставить в своей памяти Махнача как прообраз или копию моих собственных представлений о жизни, истории, политике. У нас было немало расхождений. Например, Махнач, считая себя учеником Льва Гумилева, полностью принимал его концепцию «смертности этносов» и единой для всех этносов схемы описания их жизни. Я считаю эту концепцию несостоятельной: этносы биологически бессмертны, а их «смертность» наступает от исторических причин, которые вовсе не имеют какой-то циклической природы. Но ведь и сам Владимир Леонидович не был эпигоном своего учителя. Он мягко оставлял в стороне «теорию возникновения пассионарности», которая может впечатлять случайного читателя, а ученому должна представляться более чем сомнительной.

Что унес с собой на Небеса Владимир Махнач, я бы назвал несколько высокопарно «божественным пониманием истории». Это понимание не пришлось ко времени и ко двору. Оно было востребовано лишь узким кругом лиц — кем-то фрагментами, из временного любопытства; кем-то случайно, между прочими делами и лишь единицами как система, так до конца и не проговоренная, требующая продолжения. Нашему веку история интересна разве что как анекдот. Власти она потребная как источник образов, принуждающих граждан к лояльности. Научное знание не в чести. Может быть, потому Махнач так рано ушел из жизни. Его земная миссия была завершена, он сделал для нас все, что мог, но хотел сделать гораздо больше. Мы (близкие и дальние знакомые, народ в целом) взяли от него то немногое, что смогли, не сумев по своей немощи воспользоваться щедростью ученого и мыслителя.

Владимир Леонидович не раз вспоминал, что в юности мечтал быть морским офицером. Я мысленно вижу его рослую и подтянутую фигуру в ослепительно белом кителе с золотыми нашивками. И взгляд, устремленный вдаль с тем же напряжением мысли, которое столь знакомо мне по нашим совершенно не морским беседам. Может быть, где-то в небесных пространствах, он так и стоит на капитанском мостике — в напряженной задумчивой позе, глядя вдаль и продолжая свою уже неземную мысль.

Андрей Фетисов

8 мая 2009 года.

Нет ничего хуже, чем подгонять представления и взгляды человека под готовые идеологические схемы. Наверное, исходя из такого схематического мышления, Владимира Махнача следовало бы причислить к консерваторам, а то и к каким-нибудь демократическим монархистам. Но не это главное, главное — что он делал, о чем думал и о чем, как мне кажется, честно и убежденно говорил. Иногда он даже проповедовал, что, конечно, не лучшим образом сказывалось на интеллектуальной чистоте его высказываний. Но и это не главное.

В 1995 году вышел сборник статей российских интеллектуалов «Иное». О нем нынче как-то подзабыли, а тогда он претендовал на роль «Новых вех». В том сборнике была статья Владимира Махнача «Россия в ХХ столетии (Диагноз историка культуры)». Представляется, что им было найдено ключевое слово для тогдашней ситуации — «диагноз».

Махнач, считая себя последователем Льва Гумелева, пытался нащупать болезни России, исходя из широкого культурно-исторического горизонта. Несомненно, что глубина исторического горизонта дает возможность увеличить и дальность видения стратегических перспектив. А в те годы для правящего класса исторический горизонт ограничивался, пожалуй, временами советской власти, а горизонты будущего страны — годами, оставшимися до очередных президентских выборов.

Надо сказать, что и сегодня, не смотря на всеобщую употребимость слова «стратегия», социально-политические и экономические перспективы российских земель также плохо различимы в тумане экспертных мнений, как и пятнадцать лет назад.

Вообще говоря, фигура Владимира Махнача в современном интеллектуальном ландшафте занимала особое место. На фоне нынешней «экспертократии», решающей преимущественно задачи, поставленные властями (экономическими и политическими), Махнач оставался старомодным публицистом-просветителем, говорящим от себя, или лучше сказать, из традиции.

Вот темы, которые представляются важными в просветительской деятельности В. Махнача.

Прежде всего, это «модернизация и традиция». Одно не противостоит другому. Традиция шире и глубже, чем современность, она включает в себя модернизацию. Традиция изменчива, но не революционна, условием успешной модернизация в потоке традиции является органичность всяких изменений в той культуре, в которой они происходят.

И оказывается, что демократия, гражданское общество и частная собственность вполне в нашей традиции, просто в русской культуре в разные исторические эпохи находились свои органичные формы бытования этих институтов, органичные, прежде всего, такой важной части культуры как православие. Сегодня такие утверждение можно посчитать общим местом (да и то на словах, а не по убежденности), в начале же 90-х — это было жуткой крамолой, которую постсоветские западники пугливо приравнивали если не к фашизму, то уж точно к национализму.

И, конечно, все эти социально-политические институты полноценно существуют только в городской среде. Россия для Махнача — это страна городской культуры. Но русский город у него существенно отличен как от западного, так и советского. «Европейский город отгораживался от сельской жизни и отворачивался от пейзажа, русский город был теснейшим образом связан с сельским хозяйством и поистине развернут лицом к природе», — писал Владимир Леонидович. Индустриальные города советской эпохи он характеризовал как «лживую урбанизацию», которая привела к исчезновению гражданина, к превращению городского населения в массу. А масса не имеет самоуправления, ей не нужны свободы и права.

Надо признать, что Владимир Махнач был, конечно, маргинальным интеллектуалом в современном российском обществе. Но это вовсе не отрицательная характеристика, поскольку традиция во времена житейской выгоды или в эпоху «этнического надлома», говоря словами Гумелева и Махнача, уходит вглубь и не видна до поры. Но кто-то должен ее длить, чтобы когда-то потом культурные наследники могли войти в ее очистительные воды и обнаружить исторические смыслы своего существования.

Статья Владимира Махнач, вошедшая в сборник «Иное», была отнесена к рубрике «Россия как предмет». И это очень верно. Россия, как и любая цивилизация, это все-таки не регионы, не рынки и не инфраструктуры, что стало привычным определять в качестве предмета управления для большинства российских бюрократов и бизнесменов. Однако историко-культурный контекст, о котором рассказывал Владимир Махнач всем желающим, пока не вошел в государственное мышление и государственную политику России.

Махнач в той статье в «Ином» сожалел, что Руси-России не удалось сформировать собственную высшую школу. Да и вообще говоря, на российской почве «школы» произрастают с большим трудом. «Философы в России есть, а вот философии нет», — заметил кто-то из участников интеллектуальных дискуссий начала 90-х. Вот и Владимиру Махначу не удалось, о чем он весьма сожалел, воспитать учеников.

Да, не всякая дума о России сохранится в нашей культурной памяти, но важен сам пример личности, думающей о России. Жизнь такой личности свидетельствует о том, что это не только можно, это еще и необходимо делать.

Олег Возовиков о Владимире Махначе

2 апреля 2013 года.

Апрель богат на памятные даты. 2 апреля — день рождения профессора Владимира Махнача. Историка, искусствоведа, публициста. Радиоведущего. Общественного деятеля. Именно его наследие, во многом, и определяет идеологический вектор нашего сообщества — сообщества классического национализма.

Махнач был, действительно, националистом классическим — ибо был блестяще, энциклопедически образован. Он окончил исторический факультет МГУ (в 1979 году) по специальности «история архитектуры», и с того времени история и архитектура (конечно же, в первую очередь бесподобный русский модерн начала XX века) стали его главной любовью, которую он умело передавал своим слушателям.

«Если быть объективным, то я даже и не историк, хотя везде пишут: «историк, историк, историк…» Я — учитель истории. Правда, очень хороший. Может быть, лучший в Москве. Может быть, в России. Учитель истории — это тоже неплохо. И очень даже людям нужно».

Действительно, просто историков много, а вот уметь рассказать историю другим людям — это дано далеко не всем, и настоящих учителей истории, просветителей (в хорошем смысле этого слова) — исчезающе мало. И Махнач был именно таким — учителем истории от Бога. Лучшим из них. Он не был историографом, не писал хроник. Его направление — политическая историософия. Он пользовался проверенным знанием и с уникальным умением сопоставлял достоверные факты, поэтому мысль его всегда была аргументирована, а логические построения — безупречны.

Определить мировоззрение Владимира Махнача можно одной формулой: он практически с самого начала своей активной жизни был последовательным сторонником Белой идеи, сочетая в себе все основные ее аспекты — православие, империю, монархию и национализм. Собственно, все вместе и было для Махнача мировоззрением русского националиста. «Избавить меня от русского национализма не смог бы никто и никогда, даже под пытками, потому что все, что произошло около пяти лет — это навсегда», — писал он о себе в очерке «Выбор пути». Для всех, кто был знаком с Владимиром Леонидовичем, русский национализм воплощался именно в образе русского интеллектуала, и не имел ничего общего с уличными «бонами» или диковато-клоунскими «хоругвеносцами». Будучи эстетом (эстетом в леонтьевском и розановском смысле), Махнач воспринимал идею Белой России во всей ее целостности. И именно потому ненавидел ее антипод — советскую систему, и практически все, что могло от нее исходить: «Любой христианин знает, что комсомол — это грех, потому что это мини-коммунизм, «мини-коммунячность». А это страшный грех, тяжелый!» Ненависти Махнача к большевизму мог позавидовать любой участник белогвардейских террористических организаций 20-30-х годов.

Сейчас модно разделение националистов на «православных» и «язычников», «монархистов» и «демократов». Для Махнача — человека целостного мировоззрения (таких и ныне нет!) — то было немыслимо. Современный писк невежд — «чо, русский — значит православный?» — вызвал бы у него громогласный смех. Русский, по Махначу, может быть кем угодно: и православным, и язычником, и злодеем, и святым. Но вот русский националист не может отрицать русскую национальную традицию, а значит, не может отрицать христианство и Церковь. Ты можешь верить во что угодно, но уважать христианскую традицию обязан. Иначе, какой же ты националист?

Рассказы Махнача о христианстве обладали такой удивительной силой, что многие, в чем сами позже признавались, именно благодаря Махначу становились христианами. Причем христианами, свободными от шелухи обрядоверия, христианами, познавшими самую соль и смысл православного христианства — не розового и слюнтяйного неонесторианства, или мрачного, замкнутого неомонофизитства, а воинского, героического Вселенского Православия. Доходило до забавных вещей. «Что же вы поете эту молитву такими заупокойными голосами?!» — вскользь заметил он активистам одного православного молодежного движения, которым был приглашен читать цикл лекций. — «Что же печального в молитве Святому Духу? Не учитесь у бабуль. Греки, например, вообще читают Символ Веры как воинскую присягу! И они правы». 

Владимир Махнач, действительно, был самым настоящим воином, рыцарем, причем именно по-рыцарски предупредительным и любезным к любой даме. И то неудивительно, ведь Англия с ее идеалом джентльмена была его давней и неизменной любовью. Воинской эстетикой пронизаны многие его статьи, а некоторые прямо посвящены красоте мундира, оружия, и вообще смыслу воинской службы, с которой неразрывно связано еще одно ключевое для Махнача понятие — понятие чести. О, уже только потому, слушая Владимира Леонидовича, невозможно было не стать националистом, ибо на стороне национализма были честь, красота, слава, доблесть. Да, само собой, что Махнач убедительно показывал связь русской национальной идеи с христианством, показывал доказательно, логично. Но в «национализме по Махначу» пленяло не это, в его национализме пленяла честь и красота. ТАК рассказывать о национализме было под силу только ему. А когда он говорил о «манере чести» империи и само слово «честь» произносил по-особому, пронзительно, невозможно было не полюбить империю.

В советское время Махнач успел поработать в Музее искусств народов Востока, в Музее архитектуры, в Музее-усадьбе Абрамцево и музее Останкино. С тех пор и до конца 80-х годов основной его деятельностью были экскурсии (легальные и нелегальные) по самым разным городам России, на которые люди ездили только потому, что их вел Владимир Махнач. Это было с его стороны самым настоящим «народным просвещением», и сочеталось с активной борьбой за сохранение памятников архитектуры. Собственно, в этой сфере он прославился введением широко применявшегося в годы Перестройки принципа так называемой «презумпции невиновности исторической застройки»: «Для исторической застройки необходима безупречная аргументация, а для сохранения любого элемента исторической застройки никакой аргументации не требуется».

Естественно, о его просветительской деятельности, сочетающейся с «незаконным предпринимательством» и неизбежной «религиозной пропагандой» узнало КГБ, и в 1983 году Махнача вызвали на Лубянку и пригрозили статьей «за тунеядство». Рафинированный искусствовед, который артистически рассказывал советским людям об их собственной русской истории то, что им никто никогда не рассказал бы, на год устроился такелажником на завод железобетонных изделий. О том, как это было, Владимир Леонидович рассказывал так: «…Вот тут-то меня и ущучили! В 1983 году меня очень сильно трепала Лубянка. Они грозились со мной расправиться, но не расправились. Однако, используя услужливую милицию (сами они такими вещами сами не занимались), меня на год загнали («слишком долгий перерыв у вас, мы будем преследовать как тунеядца!») такелажником на завод железобетонных изделий, где выяснилось, что я очень приличный и вполне профессиональный такелажник. Получил я высший разряд, который такелажнику присваивается, а именно четвертый». Однако уже с 1984 года Махнач получает возможность преподавать в Нефтехимическом институте, и именно на этой стезе его просветительство приобретает систематический и академический характер. Потом он будет преподавать в МАРХИ, МИФИ, ВШЭ, ИЖЛТ, во многих школах и клубах, куда его очень часто приглашали, иногда даже просто чтобы увидеть и услышать вживую «того самого Махнача». Из того преподавания вырастут его знаменитые лекционные курсы — «История мировых культур», «История отечественной культуры», «История русской архитектуры», «Очерки истории корпораций», «Историко-культурное введение в политологию», «История византийской культуры».

«…Я начал читать публичные лекции. В разных залах, в разных дворцах культуры. Тогда в конце 80-х было «лекционное время», тогда научно-исследовательские и проектные институты охотно приглашали у них почитать, и я с готовностью читал, преимущественно русскую историю. Вот так у меня еще в 1990 году прозвучал первый четырехлекционный цикл об империях. Пожалуй, я первый защищал публично империи как таковые», — незадолго до смерти писал об этом времени сам Махнач. Действительно, мотивы тих лекций узнаются во многих его статьях, наиболее полным собранием которых остается вышедшая в 2000 году книга «Очерки православной традиции».

Важное отступление: еще при жизни Махнача и при его непосредственном участии я начал собирать статьи для издания Полного собрания сочинений. Труд этот продолжается и сейчас, и я жду издателя, который бы согласился помочь в опубликовании этого знакового памятника русской национальной мысли.

Лекции Махнача производили сильнейшее впечатление не только на целые поколения рядовых слушателей, но и на вполне «не рядовых», неординарных интеллектуалов. Под его влиянием (или в споре с ним) сформировались многие из громких ныне имен в российской политике и публицистике. Не только то, ЧТО говорил Махнач, но и то, КАК он говорил, сильнейшим образом выделяло его на фоне бесчисленных профессоров высшей школы. «Орлиный взгляд», низкий, как у дьякона, голос, резко и выразительно произносящий каждое слово с особой интонацией, неприкрыто театральной. Возникало ощущение, что человек не читает лекцию, а произносит речь на военном параде, хотя ее содержанием была, например, история крито-микенской цивилизации или древней Эллады. И потрясающим было то, что о каждой культуре, о каждой исторической эпохе и о каждом историческом деятеле автор рассказывал как о самом важном и интересном. Потому тот же древний Крит превращался в явление всемирно-исторического значения, живое и актуальное по сей день. Его импровизации всегда были основаны на глубоко продуманном материале, а риторические постановки превращались в завораживающий спектакль. Но при всем разнообразии этих постановок, Махнач проводил всюду один и тот же комплекс идей национализма — верного традиции и в то же время чуткого к новым веяниям. Даже когда он говорил об Ассирии (сам похожий на ассирийца, с гордо поднятой черной бородой чеканя стальные фразы), мы чувствовали, что он учит нас, студентов, национализму, причем русскому национализму, даже говоря об Ассирии! Такое было под силу только Махначу.

Историософские воззрения Махнача сформировались под определяющим влиянием двух очень разных и явно противоречащих друг другу авторов — Льва Гумилева и Георгия Флоровского. Гумилева Махнач знал лично, много общался с ним и был одним из немногих его «московских учеников», став одним из самых удачных популяризаторов Льва Николаевича. При том из всей гумилевской теории Махнач взял вовсе не евразийство, к которому он всегда относился, мягко говоря, с иронией, а учение об исторических циклах. И если Гумилев придавал его историософии определенный метод, то оценочные суждения во многом опирались на «Пути русского богословия» Георгия Флоровского. Это была школа интеллектуальной честности, где все вещи назывались своими именами, и задачи христианской культуры ставились прямо и недвусмысленно.

Большое влияние на Махнача оказали труды А. Хомякова, Н. Данилевского, К. Леонтьева, П. Сорокина, И. Ильина (которого он невероятно ценил), О. Шпенглера, А. Тойнби… он много размышлял и над иносказаниями великих христианских писателей Дж. Р. Р. Толкиена и К. С. Льюиса, и над мистической историософией Д. Андреева. К Льюису у Махнача вообще было особое отношение: «…Это написал замечательный мой друг, надеюсь, что на том свете мы встретимся и побеседуем. Он умер, когда я был младенцем. Это Клайв Стейплз Льюис. Он однажды написал, а надо быть англичанином или русским, чтобы такое написать: «Точек зрения может быть сколько угодно. Но чем ближе ты приближаешься к истине, тем меньше их остается. А когда приблизишься совсем, останется только одна». Вот и все. Это очень просто. Если человек старается приблизиться к истине, а не говорит: «Да, но на это есть и другие точки зрения…», то он неизбежно приблизится к одной точке. Так обязательно происходит. Нет, нет, любые заблуждения Господь нам прощает! Главное только — не лгать самому себе».

Махнач себе никогда не лгал. Он считал, что ложь противна природе христианина. Он умел отбирать, синтезировать, брать от каждого мыслителя лучшее, и этот синтез и явился той самой философией (или историософией) «русского национализма по Махначу» — классического национализма. Именно на этом пути определяется главная, осевая идея всей публицистики Владимира Махнача — идея Белой России как третьего пути между бездумным западничеством и бессмысленным изоляционизмом. Махнач станет одним из главных апологетов «никонианского проекта», то есть деятельности Патриарха Никона и его сторонников: «В культурной коллизии XVII века исторически оправданы только никониане. Они сохранили русскую национальную культуру как часть восточнохристианской, в то время как западники ее разрушали, а старообрядцы вели к изоляции типа «Россия и Европа» (в статье «Перед нами три пути»). «Что предложили старообрядцы? Изоляцию, в которой Россия противопоставляется Европе, вместо того чтобы Восточная Европа противопоставлялась Западной… Таким образом, и та, и другая стороны стремились ввергнуть русских людей в состояние скрытого раскола со Вселенской Церковью. И лишь никонианство (пора это обозначение культурной принадлежности произносить с достоинством) сохраняло Россию не только страной православного вероисповедания, но и православной империей, лидирующей страной православной культуры» (в статье «Культурология церковных расколов»). 

Россия была для Махнача наследником Нового Рима — Константинополя, восточного полюса европейской христианской культуры (безусловно, европейской), и любые заигрывания с так называемым «азиатским началом», любое оправдание тирании было для него совершенно недопустимым.

Отношение Владимира Леонидовича к большевикам было абсолютно бескомпромиссным. Он не делал скидки никому из них, включая презираемого им Сталина. Именно потому он всегда отстаивал честь русского монархизма, всячески отличая его от плебейской тоски «по сильной руке» (чем грешат нынешние царебожники и сталинофилы). Внешне Махнач напоминал Ивана Грозного, но трудно представить себе кого-либо в истории дореволюционной России, к кому бы он относился еще хуже, чем к «Ивашке»: «Тиранолюбие, сильно дискредитирующее достойный монархизм, есть разновидность начальстволюбия и присуще маргинальным слоям населения. Этим «несчастненьким» хочется, чтобы какой-нибудь очередной деспот порол их хоть каждый день, но лишь бы он и другим спуску не давал. В своем первом послании Курбскому Иван IV пишет: «Жаловати своих холопов есме вольны, а и казнить вольны же». Эти строчки омерзительны как русской, так и византийской монархической традиции. Византийские василевсы с особой гордостью говорили о том, что управляют свободным народом. Любовь к деспотизму есть часть психологии представителей социальных низов, мечтающих о том, чтобы жестокость деспота уравняла их с людьми самодостаточными, полными чувства собственного достоинства. Для таких маргиналов нет ничего дороже сильной власти. Гражданам восстанавливающейся России надо всегда быть готовыми поставить их на место, если потребуется» (в статье «Иван IV Грозный: миф и реальность»).

В 90-е годы у Махнача появились все возможности стать главным идеологом русского консервативного движения. Он обладал уникальной эрудицией, огромным авторитетом и совершенно несравнимой харизмой. Его теоретические разработки, глубокие, учитывавшие все нюансы мысли, стояли на порядок выше современных ему исторических и публицистических «штудий». Но реальность новой, либеральной России, оказалась для романтичного склада его личности слишком грубой и циничной. Коммунистов сменили либералы, и никакой третьей, «русской партии» не было. В 90-е годы так называемые «белые» патриоты повально шли объединяться с «красными», что для Махнача с его принципиальным антикоммунизмом было абсолютно невозможным. А 2000-е годы были для него уже совсем непонятны. И самой большой трагедией его жизни было то, что его читали и слушали кто угодно кроме тех, кто должен был это делать в первую очередь — представители самой политической власти. В этом смысле его опыт был наглядным примером того чудовищного разрыва между политической и интеллектуальной сферой, который до сих пор существует в нашей стране.

Однако, в этом свальном (иначе и не скажешь) смешении «белых» с «красными», и «белых» с псевдо-консервативными путинистами Махнач оставался самим собой. А ведь этому «смешению» поддались, в том числе, и некоторые бывшие его ученики и последователи. Такую эволюцию проделали К. Фролов, А. Малер, Е. Холмогоров. Последние два, правда, в начале 10-х годов частично избавились от иллюзий в отношении Путина. Владимир Леонидович «не повелся» на мишуру патриотических фраз и дутых «нац. проектов» новой олигархической группы, пришедшей к власти. И это одиночество, конечно, действовало на него угнетающе. Национализм становился «площадным», из него выхолащивался интеллектуализм…

Я не помню дня, когда произошел тот памятный для меня разговор. Вероятно, года за два до смерти Махнача. Но он раз и навсегда научил меня держать спину прямо и смотреть в лицо любой опасности. Владимир Леонидович жил на Тверской, в дом №19. Окна квартиры выходили на «Известия». Помню полумрак прокуренной комнаты. Большой стол, клеенчатая скатерть. Хаос газет, книжек. Пепельница. Голландская люстра-абажур, пыльные кресла. Высокие потолки. В этой квартире, между прочим, где когда-то жил народный артист СССР Дикий, на доме есть соответствующая памятная доска. Вообще, на этом доме много досок, это дом с историей. Махнач курит, поглаживает свою ассирийскую бороду и смотрит на меня с прищуром. Мы пьем коньяк. За окнами гудит большой город, гудит Тверская. Мы говорим о фашизме.

«Меня как-то спросил один батюшка», — своим неповторимым бархатным голосом, который зачаровывал нас на лекциях, а на экзаменах приводил в оцепенение, начал «великий и ужасный» Махнач, — «неужели вы не понимаете, что ваши статьи способствует росту фашизма в нашей стране?!»

«Дорогой батюшка!», — ответил я ему. — «Поверьте, это все абсолютно беспочвенные фантазии, ибо, положа руку на сердце, скажу Вам честно, я не знаю ни одного русского фашиста. Ну, вот, правда — ни одного!»

Сумерки постепенно обволакивали комнату. За окном умирало летнее солнце.

«Я, конечно, немного слукавил», — затянувшись очередной сигаретой, с улыбкой продолжил профессор. — «Я не сказал ему, что, по крайней мере, одного русского фашиста я точно знаю. ЭТО Я САМ!»

Владимир Махнач просветил не одно поколение думающих и действующих русских людей. Его имя уже вошло в пантеон национальных мыслителей России XX-XXI веков, его тексты изданы, у нас есть возможность прочесть их и даже прослушать его лекции. Невозможно не признать, что для столь разнообразного движения «новых белых» он был идеологом номер один. Будем ему за то благодарны. Но сейчас, в «ревущие 10-е», наследие Махнача востребовано как никогда. Современный национализм кидается из стороны в сторону, и в самой правой среде нету столь необходимого нам единства. Сколько жгучих строк (а точнее, слов) посвятил Махнач столько желаемому им восстановлению единства! Потому он так много писал и говорил о фашизме — классическом, конечно, фашизме, который и был для него идеологией единства. Кстати, его тонкая мысль находила и опасности на этом пути, о чем он подобно Ильину постоянно предостерегал русских людей. Но единства не было, и в конце жизни Махнач с горечью признавался в наших долгих телефонных разговорах (такое мог позволить себе только он): «Что же это за народ такой, ЭТИ РУССКИЕ… Их учишь-учишь, учишь-учишь… А они все никак НЕ ПОЙМУТ!». В то же время он всегда ругал за «пораженческие настроения» (меня в том числе) и был неизменным оптимистом. И умолял, заклинал не бросать это дело и после его смерти. «Я скоро умру. Вы клянетесь бороться дальше? И не сдаваться? Никогда, слышите? Ни-ко-гда!». Как настоящий, потомственный ариец, сам Махнач был готов бороться до конца, даже в самой безвыходной ситуации. Потому часто заканчивал разговор фразой: «С Божьей помощью мы победим!» И книги подписывал неизменным пожеланием Победы.

В разговорах с друзьями Владимир Леонидович не раз вспоминал, что в юности мечтал быть морским офицером. Вот и сейчас я мысленно вижу его гордую и подтянутую фигуру в ослепительно белом кителе с золотыми нашивками. Может быть, где-то в лазурных пространствах Небесной России он так и стоит на капитанском мостике, глядя вдаль и продолжая свою уже неземную мысль.

Он был человеком, связывавшим эпохи

8 мая 2009 года.

Православные общественные деятели и публицисты поделились своими воспоминаниями о Владимире Леонидовиче Махначе.

Напомним, что вечером 5 мая на 62-м году жизни скончался известный историк и православный публицист Владимир Леонидович Махнач. Сегодня в 13 часов состоится его отпевание в храме Сорока мучеников Севастийских в Спасской слободе (Динамовская улица, 28, Крестьянская площадь, напротив Новоспасского монастыря, метро Пролетарская).

Мы попросили друзей и коллег Владимира Леонидовича, всех, кто знал Махнача, поделиться своими воспоминаниями о выдающемся русском патриоте, ученом, публицисте, общественном и политическом деятеле.

Протоиерей Олег Стеняев

Известный московский пастырь, руководитель Центра реабилитации жертв нетрадиционных религий А. C. Хомякова

С Владимиром Леонидовичем Махначем я был знаком еще в юности, когда посещал Архитектурный университет и слушал его лекции по истории государства Российского. Потом при Национально-патриотическом фронте «Память» я участвовал в радиопрограммах с Махначом. Мы сделали несколько передач о Дмитрии Дмитриевиче Васильеве. Владимир Махнач был настоящим русским фашистом, который понимал разницу между фашизмом и национал-социализмом. Это был человек, дороживший русской идеей. Он был человеком, через которого мы узнали очень многое о нашей истории, о нашем прошлом. Он как продолжатель школы Гумилева дал нам возможность осознать значимость прошлого ради идеала возрождения будущего.

Виктор Саулкин

Иконописец и публицист, обозреватель радио «Радонеж»

Владимир Леонидович Махнач был не только выдающимся историком, культурологом, православным политиком. Он был прежде всего яркой, творческой личностью. Чем больше личность, тем труднее ей умещаться в рамки каких-либо структур, церковных или научных. Человек Церкви, глубоко верующий, глубокой церковной культуры и несомненно твердой церковной дисциплины, Махнач притом обладал огромной внутренней свободой. Это то, чего нам так не хватает в нашей сегодняшней церковной жизни.

Махнач не только не оценен по достоинству, но и не получил возможности полностью раскрыться, несмотря на книги, лекции, преподавательскую деятельность, выступления на радио. Его не пускали на телевидение, хотя людей такой глубокой культуры, глубоких знаний, таких блестящих полемистов там нету. Вероятно потому и не пускали. Но и мы, к сожалению, не все сделали, чтобы знания и талант Владимира Леонидовича использовались полностью.

Владимир Леонидович знал, что уходит. Последние два года он об этом говорил близким друзьям, говорил спокойно. Он не боялся смерти. У него была чистая совесть. Несмотря на человеческие немощи, присущие каждому, он знал, что всего себя отдал делу, которому служил, своему церковному послушанию. Диагноза не было, но физически Владимир Леонидович слабел и притом был полон творческих сил и замыслов. Господь призвал его. Но, говорят — «невосполнимая потеря». Махнача, действительно, восполнить невозможно.

Махнач часто казался резким и громогласным, и притом был необыкновенно добрым, тонким, ранимым и открытым, с широким сердцем человеком. Владимир Леонидович необыкновенно любил и почитал своих учителей и тех, кого считал своими учителями, и относился с необычайной душевной щедростью, любовью и теплотою к своим ученикам. Успехам и удачам своих учеников и единомышленников Махнач радовался не меньше, чем своим. С Махначом можно было спорить, резко расходясь в оценках государственных деятелей, исторических событий, и знать, что он остается настоящим верным другом. Владимир Леонидович был необыкновенно искренним и горячим человеком. В нем не было ни капли лицемерия. Действительно, не теплохладный, а по настоящему горячий.

Махнач любил дружеские застолья, и притом умудрялся быть не только бессребреником, но и жить очень аскетично. Он всего себя отдал служению. Я верю, что Господь простит рабу Божию Владимиру его прегрешения, вольные и невольные за то, что он много возлюбил — возлюбил Христа, Церковь Христову, Россию. И любовь к Русской истории, Русской культуре, Русской Армии, Русскому народу и Русской земле он сумел передать всем, кто слушал его лекции, передачи, читал его книги и статьи.

Владимир Леонидович был настоящий боец, настоящий Воин Христов. И неслучайно Господь призвал его к себе в канун памяти святого Георгия Победоносца. Владимир Леонидович всегда твердо верил в Русскую победу, в возрождение Православного Царства, в Крест над Святой Софией. Любимыми его словами при прощании были «До встречи в Константинополе. В нынешнем году. Аминь.

Андрей Савельев

Известный политик и ученый, доктор политических наук

Утрата еще свежа, трудно в такой момент выделить основное. Я знаком с Владимиром Леонидовичем с 1993 года, то есть наше знакомство давнишнее. Это знакомство было для меня ключевым в формировании моего собственного мировоззрения и отчасти научных методик, которыми я пользовался, хотя и в другой науке, в политологии. Не могу наверняка сказать, считал ли Владимир Леонидович меня своим учеником, но я считал его своим учителем и об этом ему неоднократно говорил.

Для меня он уникален прежде всего как ученый, таких ученых практически больше нету. Махнач уникален тем, что занимался не собственно изучением каких-то отдельных периодов истории, а применением достоверного исторического знания к современности, к тому, чтобы в современных условиях формировалась здравая политика как продолжение истории нашего народа и государства. Он уникален также тем, что у него никогда не было проходящих работ, текущей малозначащей публицистики, которая быстро забывается и не может быть использована через год-два. Все его публикации также уникальны, как и его личность, все они значимы, и, я уверен, будут значимыми в течение многих десятилетий. Трудно рассчитать, на какой период эта значимость продлится, но, по крайней мере то, что им написано десятилетия назад, читается сегодня абсолютно свежо. Эти публикации актуальны для осмысления сегодняшней ситуации и для понимания исторического процесса.

Борис Ананьев

Главный редактор информационного агентства «НЕТ-ДА»

Он мне запомнился многообразным человеком. Я с ним знаком с 1974 или 75 года, тогда он был совсем молодым человеком, учился в университете. В то время он водил частные экскурсии по Золотому кольцу, уже тогда я был поражен его удивительным чувством истории, необычным объемным видением. Он через памятники, через ландшафты мог видеть время, людей, о которых он рассказывал, как о присутствующих. Он был очень близким моим другом, оказал на меня большое влияние. Он был мне своего рода опорой, потому что в последние пятнадцать лет я из достаточно оптимистического состояния постепенно переходил на менее оптимистические позиции, с которых он решительно меня выволакивал. Он старался разубедить меня в пессимистическом видении нашей новой истории, которая наступила после вторичного февраля в 1991 году, когда вновь страной овладело либеральное безумие во всем его ужасе. Он говорил, что нету ничего страшного, что Россия — великая страна, и она не поддастся бесам либерализма и вседозволенности.

Последний раз я говорил с ним три недели назад. Мы говорили об императрице-мученице Александре Феодоровне. Махнач возмущался тем, что в Акафисте ей нету слов: «Радуйся, Земля Германская, родившая исповедницу Российскую. Радуйся, град Дармштадский и его граждане». Мы говорили о том, что в России есть много этнических немцев, которые стали великими православными подвижниками. Мы проговорили часа два… И вот такая тяжкая весть о его кончине.

Сергей Герасимов

Православный публицист, обозреватель «Народного радио»

Он был цельным и жертвенным человеком. Он беззаветно любил Родину, был предан Православию, несмотря ни на какие искушения. К сожалению, в последние годы жизни Махнач был выдавлен из общественной и политической жизни России. Он очень расстроился, что не смог участвовать в работе Всемирного Русского Народного Собора, что не смог участвовать в собрании по выборам Патриарха (на Архиерейском соборе Русской Православной церкви 2009 года), хотя рвался туда. Ему было очень больно из-за того. Махнач был очень яркой, живой личностью. На мой взгляд, его кончина — невосполнимая потеря. Людей, обладающих такой харизмой, какая была у Махнача, в России практически не осталось. Он был очень интересным и одаренным человеком. В разговоре, в личном общении и даже в быту он был яркой, запоминающейся личностью. Он был интересен как историк. Мы с ним делали цикл на радио по антисистемам, это одна из его любимых тем, и хотели сделать эпилог к этому циклу, посвященному его учителю Льву Николаевичу Гумилеву. К сожалению, не успели сделать. Он с огромным пиететом относился к Гумилеву.

Махнач был смелым человеком, он обладал и личным мужеством, и мужеством политического борца. Он ничего не боялся, мог сказать прямо то, что думает, но сказать элегантно, не оскорбительно. Он оказал на меня влияние как друг. Он был незаменим, я часто с ним общался. Беседа с ним всегда касалась чего-то неземного, бытовое и земное было чуждо ему, мы говорили о поэзии, философии, религии. Он не терпел бытовухи, которой в нынешнее время народ повально захвачен, всем материальным, бытовым. С ним речь всегда шла о возвышенном. Это было его внутреннее состояние, он его не имитировал, он не казался таким, а жил этими интересами. Он был замечательным импровизатором, в этом я не раз убеждался. Вспоминается один случай, в «Московской правде» написали гадость об Игоре Ростиславовиче Шафаревиче. Вечером Махнач пришел на запись передачи, я ему подсунул эту статью, которую он тут же прочел и буквально через 5 минут выдал замечательную передачу, импровизационную, все разложил, критически обосновал. На моей памяти несколько таких случаев. У него был дар импровизации.

Анатолий Степанов

Главный редактор «Русской линии»

К сожалению, я мало знал Владимира Леонидовича Махнача. В памяти осталось несколько встреч в кампании с его друзьями. Минувшим летом на Царские дни мы вместе были в Екатеринбурге. Махнач, несмотря на всю резкость его тона и категоричность суждений, был человеком, который как-то сразу располагал к себе, умел вызвать симпатию. Он действительно был какой-то важной, даже ключевой фигурой в среде московского православного общества. Когда возникали сложные конфликтные ситуации, мне нередко приходилось слышать: «Надо бы попросить выступить Махнача». Как-то само собой предполагалось, что он все рассудит по справедливости. Потому никто не мог его использовать, хотя некоторые активно пытались.

Смерть всегда неожиданна, но кончина Владимира Леонидовича для меня была неожиданна стократ. Буквально накануне его преставления мы вспоминали его с Виктором Саулкиным, причем, Виктор как-то мимоходом сказал, что Володя лег в больницу «немного подлечиться»… А буквально через день утром позвонил мне и потряс вестью о кончине Махнача. Его смерть — большая потеря для нас, для православного общества России. Дело не только в его огромном авторитете, но и в его уникальности. Он был человеком, связывавшим эпохи. Да упокоит Господь его душу в селениях праведных!

Вадим Грачев о Владимире Махначе

Быть самим собой

2 апреля 2016 года.

2 апреля — день рождения замечательного историка, искусствоведа Владимира Леонидовича Махнача. Он ушел от нас 5 мая 2009 года, но оставил нам богатое наследие.

Последние два дня слушаю в записи много лекций Владимира Леонидовича. Он удивительная личность! Он относится к тому типу людей, кто не говорит ни одного пустого, ненужного слова. Каждое слово, каждая фраза наполнена глубоким содержанием, внутренним смыслом! У него нету ни одной лекции, чему бы они ни были посвящены — истории России, Византии, отличиям западной и восточной архитектуры, русским городам, географическим названиям — пустой или формальной. Он своей личностью способен преобразить любой материал, о чем бы ни говорил! Какой замечательный юмор у Махнача: «Лжедмитрий по сравнению с Лениным был вполне порядочным человеком. С Лжедмитрием я бы и чайку попил, поговорил бы с ним о вопросах политики, а вот с Ульяновым я бы за стол не сел!» Или: «В Сербии живут сербы, а в Боснии — мусульмане. Интересная национальность, не правда ли?» Отдельные фразы Махнача запоминаются на всю жизнь. Вот, например, как он начал рассказ о литературе по истории Византии: «Запомните, пожалуйста, на всю жизнь, что на эту тему существует лучшая в мире книга, которая была написана академиком Федором Ивановичем Успенским, — «История Византийской империи!» Эту фразу невозможно забыть и хочется сразу взять в руки томик Успенского. Когда начинаешь слушать любую беседу, лекцию Махнача, чувствуешь, что невозможно оторваться, она буквально притягивает магнетически!

В чем же сила Владимира Леонидовича как рассказчика, лектора? Думаю, что, во-первых, это сила личности, которая так притягивает к себе, во-вторых, это гигантский багаж знаний, эрудиция. Слушая Махнача, я вдруг осознал важную вещь: огромный запас знаний, остроумие, эрудиция дают человеку возможность формировать свое видение мира, свой взгляд на многие вещи. Он глубоко и всесторонне знает предмет своего рассказа и любит всем сердцем этот предмет. Часто он говорит о том, о чем мы даже не догадываемся или только смутно подозреваем, а он обращает на это наше внимание. Одним словом, все эти качества, особенно знания, дают возможность быть самим собой, независимой личностью. Мы ведь в большинстве своем живем в плену тех или иных стереотипов. Надо пытаться периодически проверять эти стереотипы, испытывать их на прочность, наводить их ревизию. Необходимо расширять и оттачивать свое мировоззрение. А это помогают сделать обширные познания. Только такой человек способен стать настоящей личностью и увлечь за собой других. Он живет свободным от общепринятых стереотипов.

Как то услышал такую парадоксальную фразу: «В университетах обучаются не для того, чтобы получить знания, а для того, чтобы пообщаться с великими личностями.» Если задуматься, то, по существу так и выходит. Знания получить при желании можно и дома, самостоятельно. А вот великая личность накладывает неизгладимый отпечаток на человека, помогает сформировать мировоззрение, образ мышления. Великие личности — это те гиганты мысли и духа, к которым мы прилепляемся, чтобы чему-то у них поучиться. Еще святитель Николай Сербский (Велимирович), сам будучи гигантом мысли и духа, сказал: «Никто не велик, если не держится кого-то величайшего».

В нашей жизни много таких великих личностей. Рано или поздно в разные периоды своей жизни мы прилепляемся к различным великим личностям, которые помогают нам самим становиться, пусть хоть и не великими, но самостоятельными личностями.

Для меня сегодня великие наши современники — Наталья Алексеевна Нарочницкая и Владимир Леонидович Махнач. Стараюсь не пропустить ни одного их выступления, публикации, насколько то возможно. Они научили меня самостоятельно мыслить и иметь независимые суждения, подкрепленные множеством фактов. Это дает огромное чувство свободы и духовную радость!

Огромное спасибо Владимиру Леонидовичу Махначу за то, что силой своей личности был способен пробудить в нас эти мысли. Если кому-то будет интересно, то вот здесь Радио Радонеж много лекций Владимира Леонидовича.

Властители дум

5 мая 2016 года.

5 мая 2009 года не стало выдающегося историка, искусствоведа и просто замечательного человека Владимира Леонидовича Махнача. Умер Махнач и возникло такое чувство, что из-под огромного здания по имени «Россия» выбили огромную, мощную колонну. Когда возникал какой-то спорный вопрос, какая-то проблема, недоумение, всегда мысленно мы произносили: «Интересно, а что скажет по этому поводу Махнач?» Его я лично воспринимал как воина, который сражался на идеологическом фронте за историческую Россию.

Человек всегда опирается в своих духовных исканиях на кого-то более умного, более духовно крепкого. Мы всегда осознаем, что есть люди умнее, мудрее и сильнее нас. Мы часто советуемся со старшими, с авторитетными людьми. Таких людей при желании можно найти много. Но есть люди совершенно замечательные, которых немного. Это великие мыслители, на которых мы опираемся при своем духовном росте, при формировании своего мировоззрения. Таких людей часто мы называем властителями дум. Мы живем их идеями, и под их воздействием формируем свой внутренний мир, свое отношение к жизни. В наследии этих мыслителей мы ищем ответы на возникающие новые вопросы, которые ставит перед нами постоянно меняющийся мир. Наследие великих мыслителей для нас настолько важно, насколько оно сопряжено с Вечностью, с вечными ценностями. У нас в России всегда не переводились такие властители дум. Хочется назвать хотя бы некоторые важные для меня имена: Н. Я. Данилевский, Ф. И. Тютчев, К. Н. Леонтьев, А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, К. С. Аксаков, К. П. Победоносцев, Л. А. Тихомиров, И. А. Ильин, И. Л. Солоневич. Среди современников тоже есть имена, имеющие для меня большое значение: И. Р. Шафаревич, В. В. Кожинов, Н. А. Нарочницкая, В. Л. Махнач, Ю. Ю. Воробьевский. Многие писатели тоже властвуют нашими думами: А. С. Пушкин, М. В. Ломоносов, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, С. Т. Аксаков. И. С. Шмелев, В. Г. Распутин, В. И. Белов, М. А. Чванов.

Когда уходит кто-то из старшего поколения, как например, В. Л. Махнач, мы чувствуем себя сиротами. Хочется постоянно искать в окружающей жизни людей, подобных ему, чтобы опираться и ориентироваться на них. Дай Бог, чтобы череда таких мыслителей, властвующих нашими думами, никогда не прекращалась. Думаю, что у каждого есть такие люди, такой заветный список, которым вы можете с нами поделиться, чтобы мы познакомились с этими выдающимися людьми.

Я никогда не встречался с покойным Владимиром Леонидовичем Махначом, но слушал в записи очень много его лекций, бесед. Ученый сильно повлиял на мое мировоззрение, отношение к жизни. В связи с этим хочется поделиться своим впечатлением об этой замечательной личности.

На моем столе стоят поздравительные открытки с Пасхой, которые прислали мне мои друзья из Сербии Милан Мренович, Милан Милошевич. Смотрю на эти открытки и думаю: ведь получил я их благодаря Владимиру Леонидовичу Махначу, как это ни парадоксально. Сегодня слушал записи его лекций о восточнохристианской культуре. В этих лекциях Махнач, как всегда, пламенно и остроумно доказывал, что для русского человека намного ближе наши братья по восточнохристианской культуре, как то сербы, греки, грузины, армяне, ассирийцы, чем, например, французы или китайцы. Сетовал он на то, что нас неправильно воспитывали с самого детства — с детского сада, со школы. Нас впихивали всеми силами в прокрустово ложе западной цивилизации и культуры, всячески препятствуя изучать и быть причастными к своей родной культуры. Махнач силой своей харизматичной личности ломал старые вредные стереотипы, которые несколько десятков лет формировали нас людьми, чуждыми своей культуре. С каким эмоциональным запалом он говорил о том, что мы не просто перестали быть русскими в духовном смысле, но даже элементарно разучились на бытовом уровне по-русски есть, по-русски пить, по-русски петь! Это было сказано так образно и впечатляюще, что мне тут же захотелось научиться по-русски и есть, и пить, и петь! Мне захотелось восстановить все аспекты нашей родной восточнохристианской культуры. Захотелось изучить историю и культуру братских нам народов, навести с ними личные контакты, благо у нас сейчас есть социальные сети для того. Так среди моих корреспондентов и друзей появились сербы, греки, македонцы, болгары, ассирийцы, армяне, осетины и другие народы. Благодаря этим идеям и стоят на столе открытки с Пасхой, все это «заслуги» Махнача.

А как болел душой Махнач за историческую Россию! Как поразительно он рассказывал о расчленении России, особенно после 1991 года. Причем обращал внимание даже на такие факты, которые не сразу отметит обыватель. Например, его особую заботу вызывали географические названия. Махнач считал, что если мы переименовали русский город, например, в татарское, казахское или эстонское название, то уже на половину потеряли этот город. Он заставлял нас ручкой исправлять на карте это название на русское, историческое! И так заставлял, что и правда хотелось взять ручку и исправить!

Махнач был в чем-то идеалистом. Он свято верил, что хоть завтра мы сможем возродить историческую Россию, все зависит только от нас самих! Сила духа его была такова, что и мы вслед за ним верили в это. Он заражал нас своим оптимизмом. Его оптимизм был не прекраснодушный, не мечтательный, не сентиментальный, а пламенный, напористый! Махнач был настоящим сильным человеком системы, в которой существовал, — это уже к вопросу о его общем со Львом Гумилевым учении о системах и антисистемах. Он всеми силами своей души защищал систему. Помню его фразу: «Если вы встретились с антисистемщиком, ни в коем случае не спорьте с ним! В зубы ему, в зубы!» Махнач был очень сильным и добрым! Для него применима формула «Добро должно быть с кулаками».

Пятого мая 2009 года мы с другом Максимом в Таврии поднимались на Мангуп — горную столицу византийского княжества Феодоро. Сидели возле древней христианской базилики и мечтали о том, как здорово было бы организовать клуб любителей Византии и проводить ежегодные его заседания в византийских местах, а начать надо с Мангупа и пригласить сюда Махнача, Нарочницкую и других любителей и популяризаторов Византии. А потом, во второй половине дня, спустившись с гор, я задремал на диванчике под аудиозапись Махнача, в которой он настоятельно рекомендовал нам к прочтению список самой главной литературы о Византии. Голос затихал, затихал и незаметно умолк. А я не понял в тот момент, что так со мной прощалась душа Махнача. Только на следующий день я прочитал в Интернете, что Махнач скончался 5 мая, в канун памяти Георгия Победоносца. Это так символично, ведь и сам Владимир Леонидович Махнач был воином-победоносцем Святой Руси!

Оглавление и поддержка