Аграфена и Грунька
На бумажной фабрике ( до гражданской войны ) бумагу делали из тряпья. Была такая специальная должность - тряпичник, который ездил по деревням и собирал тряпку. И однажды наш тряпичник привёз домой маленькую девчушку - подобрал в деревне сироту. Раньше с этим проще было. Жил он бобылем, со старой матерью. Анисья, его мать, дружила с матерью моей бабушки: дома были по соседству. Охов и вздохов было много. Но мой прадед баб приструнил:
- Девка - не котёнок: захотели - погладили, захотели - выбросили. Григорий привёз: с него и спрос. Идите к Батюшке. Даст Бог, внука у тебя, Анисья, будет.
Так и появилась на фабричном посёлке девчонка Груня. И если мою бабушку, дородную красавицу, уже в восемнадцать лет называли Аграфеной, то маленького щупленького найдёныша все звали Грунькой. Она не обижалась и хвостиком бегала за рослой Аграфеной.
Аграфене это не нравилось. Но с младшими ребятами Груньке было не интересно. Поэтому она с удовольствием весь день тёрлась в пыльном и жарком чанном цехе, где помогала женщинам постарше резать на тоненькие полоски старое тряпье, каждый раз громко вскрикивая при виде яркого лоскутка. И скоро из Груньки девчонка превратилась в Труньку ( ветошница, тряпичница, лоскутница). Но обижать её - никто не обижал: подкармливали да необидно подсмеивались (подтрунивали). Аграфена, была она старшей чаношницей ( тряпье варили в огромных чанах со специальными химикатами, скорее всего с каустиком), недовольно морщилась, когда подсмеивались и над ней:
- Ещё и замуж не вышла, а уж дочка-помощница. Что кузнец-то говорит?
Трунькино озеро
Фабрика договорилась с заречным леспромхозом о том, что тот по весне сплавит по реке до фабрики лес на строительство домов. А в октябре фабричные помогут в строительстве дороги от леспромхоза до реки. Нужны были сильные, здоровые мужики. Среди согласившихся поехать, был и Семён-кузнец. Жаль, конечно, молодую жену оставлять, но перспектива получить добротный лес для строительства, была заманчивой. Да и предполагалось, что работы не задержат надолго. А Аграфена решила: расстояние не ахти какое, в свободный вечерок можно и пробежаться до милого. Ему бегать несподручно, лес начинали валить - только рассветёт.
Ну и, конечно, вслед за Аграфеной бежала Трунька. Ох, как она Семёну мешала! И помолчать с женой толком нельзя; из малолетки слова, что горох, сыплют... А уж про своё пошептаться... Да и Аграфена на Труньку косо посматривала. А та как будто ничего не понимала. Может, ревновала Аграфену к мужу?
Любимое место, где молодые уединялись - небольшое лесное озеро, без названия. Аграфена частенько просила Труньку насобирать цветов каких-нибудь.
Но какие цветы в октябре. Трунька через пять минут бежала обратно с листиком или веточкой. А в тот раз погода была, как на заказ. И Семён даже решил искупаться. Две Груни подсмеивались над ним с берега. И надо же, приплыл Семён обратно с жёлтой кувшинкой. Откуда она осенью в озере взялась? Приплыл и смеётся:
- Смотри, Трунька, как я жену свою люблю. Из под воды цветок достал!
Ох, как взъерепенилась девчонка! Губы надула, глаза сверкают.
- А я целый букет этих жёлтиков сейчас Аграфене принесу!
Сколько ни отговаривали, убежала на другой конец озера. Тревожно было Аграфене, да Семён успокоил: не полезет, мол, в воду - холодно. А у берега нет ничего. Прибежит скоро обратно.
За разговорами вспомнили о Груньке, когда совсем стемнело. Сколько ни звали, не отзывалась. Весь берег облазили. Груня-большая за мужиками побежала. А Семен по озеру вплавь - вдруг, правда, в воду полезла!
Искали Груню-Труню целую неделю. Из соседней деревни люди пришли. Аграфена домой не пошла. Тут и ходила. Тогда-то и заметил Семён в её косах первую седину.
И до этого разговаривать не особо любила, а тут совсем смолкла.
А Труньку так и не нашли. Озеро с тех пор стали называть Трунькиным. С Семёном бабушка прожила лет двадцать. Родила троих детей. Среди них моя мама. О второй Груне вскоре забыли. Как будто и не было её. Лишь бабушка с тех пор в церковь за реку каждую неделю ходила. А когда церкви не стало, наперекор всем "атеистическим движениям" поставила в Красный Угол подобранные на церковных развалинах иконы и каждый вечер что-то шептала перед зажжённой свечой...
Семён умер, не дожив до Великой Отечественной войны. Утонул на сплаве. Бревном придавило. С тех пор бабушка ещё сильнее выпрямилась, голову носила высоко. "Гордячка" - говорили про неё.
А про Трунькино озеро рассказывали страшные истории. Раза два и я была там. Нигде больше я не видела таких ярких и огромных кувшинок-жёлтиков.
Сейчас мне понятны бабушкины страхи за меня, когда я убегала на речку ( сама она воды не боялась, до старости в половодье с намётом ходила - рыбу очень любила речную ), и слова её странные : " Нет ничего страшнее вины, которую замолить не можешь..."