Может быть, нечто подобное я думал и тогда, когда глядел лежа на кровати на эту раскидистую одинокую сосну на песчаном взморье, только не желал превращать свои мысли в слова и деяния.
А куда я дену этого старикашку? Чистый бес! Вельзевул! Касторка! Сидит себе и дрыхнет. Отвезти такого к морю, камень на шею — и буль-буль-буль!
Интересно, как бы поступил на моем месте Иполитас, этот горе скульптор? Он ведь тоже человеколюб и тоже не любит балет. Конечно, в Паланге я с ним встречусь, и тогда посоветуемся. В прошлом году мы встретились не так уж скоро. Стояла знойная и сухая пора, море было спокойно, песок отливал белизной, а он ухитрился куда-то смыться, чтоб не было соблазна «поупражнять пальцы». Так что наткнулись мы друг на друга случайно возле бронзовой статуи Бируте, и он тут же мне сказал:
— Именно такой я представлял Эгле, королеву ужей.
— Почему Эгле? — удивился я и напомнил ему, кто автор этой статуи, добавив, что это солидный художник и поэтому он никоим образом не мог спутать жену князя Кястутиса и мать князя Витаутаса с Эгле, королевой ужей.
— Конечно, спутать-то он не мог,— спокойно ответил Иполитас, хотя и мог обидеть его, скульптора, нескромно напомнив фамилию и заслуги перед искусством автора упомянутого объекта.
— Но все равно она, на мой вкус, какая-то слишком уж скользкая, извилистая и... богобоязненная. Она лишена, или, точнее говоря, в ней не чувствуется потенции царственного жеста.
— На что мне эта потенция? — вспылил я.— У нее есть все, что должно быть у хорошей жены и матери. А это главное.
— Мне этого мало.
Я с еще большим пылом принялся защищать Бируте, а Иполитас безмятежным баском гнул свою линию. В конце концов, мы даже малость поссорились. Кажется, именно с того дня я стал относиться к нему более критически, подчас даже придирчиво. И вскоре обнаружил, что он слишком легко знакомится с женщинами и еще легче с ними расстается. Видно, все ищет потенцию царственного жеста. И странные мысли ему, этому Иполитасу, иногда приходят в голову. Как-то он мне заявил:
— Было бы недурно записаться в отшельники и высечь себя вымоченным в море вервием. Как по-твоему?
— Отшельники, насколько мне известно, ничего общего с морем не имеют. Кроме того, не слыхал, чтобы они себя секли. Они только уходили в пустыню и там молились.
Неважно. Поголодать тоже недурно. Ноги стали бы легкими, бойкими... как у кузнечика, а голова — тяжелой. Ведь башка не худеет, мозги не усыхают от... голодовки. Или нет?
— Пожалуй,
— Так что она, голова, осталась бы такой, какая есть. И я, очистившись от земных соблазнов, упражнял, упражнял бы руку, пока не создал бы свой шедевр.
— Вряд ли ты создал бы что-нибудь солидное, если бы у тебя не было соблазнов,— усомнился я.
— Почему?
— Соблазн показывает, что ты еще жив.
— А на что мне эта показуха? Работа пускай показывает
— Пожалуй. А какой тебе нужен шедевр?
— Что-нибудь такое, чтоб человек поглядел и никогда больше не захотел бы жить так, как жил до тех пор.
Странный тип.
Хорошо бы его встретить. Сразу же. Выхожу из автобуса — люди толпятся, здороваются, целуются, болтают, машут руками, а он стоит себе где-нибудь возле мусорной урны или киоска и минорно, даже немножко цинично улыбается в усы.
Нет, не встретил. Странное дело, мы никогда заранее не уславливались о встрече, но чаще всего встречались именно тогда, когда друг другу были нужны позарез. Видно, еще не настал час.
Старикан тоже покинул автобус. Глядит карими глазами, как обиженная собачонка, и ждет команды хозяина. Какой? Но ведь глазки-то у него серенькие! Почему мне показалось, что карие? Удивительно. Ветхий портфельчик, пузатый, аккуратно перевязанный веревочкой, почтительно прижат к животу. Что он в нем держит? Сушеный сыр, бутерброд, старые носки, кисет с махоркой?.. А может, пакляную кудель да два крюка, чтоб можно было свить веревку, чтоб трудолюбивые руки были заняты? Я рассматриваю его как экспонат в музее. Как рыцаря в латах. Как пугало в саду, чтобы скворцы не клевали вишен. Авось догадается, что он здесь лишний, засмущается и нырнет в сторону. Даже делаю несколько шагов влево и вправо, чтобы лучше рассмотреть, что это за пташка. Гляжу я, не спускает глаз с меня и он. Нерушимое, святое, полное спокойствие! Господи, да ведь старик в моих штанах! В тех самых, которые когда-то, сто лет назад, еще первокурсником я отнес на толкучку и удачно загнал, чтобы за вырученные червонцы счастливо поесть хлеба с крупным соленым огурцом, потом по-царски искупаться в Нерис возле бывшей конюшни польских улан или гусаров, а потом поранить ногу о стекло и так далее...
И впрямь что мне теперь с ним делать? А вдруг он — моя судьба? Не отправиться ли к ближайшему ларьку или какой- нибудь закусочной, чтобы осушить стакан вина? Беру свой не тяжелый чемодан и мимо угла универмага, мимо миниатюрного пруда по цементной тропинке топаю прямо к ларьку, где уже толпятся жаждущие.
Идет по пятам?
Конечно.
Однако без настырности, на почтительном расстоянии, отстав на десять — пятнадцать шагов. Пускай. Стоит и смотрит. Плащ длинный, темный, плотный. В этом одеянии он выглядит как старенький настоятель небольшого нищего прихода. Разумеется, если бы не эти светло-синие штаны из моей легкомысленной юности... Не хватает только белого балахона с капюшоном.
Сандалии потрескались, в пыли... носки красные!.. А может, и впрямь он — моя судьба? Ведь и я когда-то носил такой же длинный, почти до пят, плащ, полы которого шелестели на ветру словно траурные флаги. Конечно, тогда я был гораздо моложе. Но ведь и старикан не всегда был старым.
Выпиваю. Швыряю на мокрый прилавок металлический рубль, наклоняюсь за чемоданом.
— Сдачу!
Сдачу берет... старикан. И так проворно, уверенно хапает, как чайка кусок булки, выброшенный за борт корабля. Продавщица добродушно улыбается и соединяет нас длинным, любопытным взглядом. Я тоже усмехаюсь, только не знаю — над собой или над этим стариканом. Ей кажется, что этот человек — мой старый отец, которого я почему-то стесняюсь.
— А я?..— протягивая мне руку с мелочью, спокойно спрашивает старик.
— Хм...
Черт возьми, почему бы его не угостить?! Старик чуткий, экономный, аккуратный... Ну и что, что заставил меня полдороги стоять на страже своих дремлющих останков, а теперь следует за мной словно тень. Посмотрим, что из этого получится. От судьбы не уйдешь. Потом будет удобнее и выяснить кое-что. Ну, скажем, хотя бы насчет этих штанов.